3 июня
Генеральная репетиция Кусевицкого. Из «Шута» Кусевицкий играет только четыре номера, наиболее эффектных по его мнению. Немного медленно, но очень ясно. Затем «Книга жизни» («Книга живота», как её перевели на славянский язык). Сувчинский рядом со мной шепчет: «Кусевицкий - ведь это подвижник какой-то, чтобы свернуть эту махину!» Действительно, рыхлая «Книга» еле слаживается. В оркестре два фортепиано, на одном из них играет сам Обухов и врёт. Кусевицкий выходит из себя и кричит на него: «Если вы не можете играть собственную вещь, то как же вы хотите, чтобы другие играли прилично?» Обухов, всегда бледный, краснеет ушами и оправдывается; я злюсь на Кусевицкого за то, что он кричит на автора - ну, хорошо, взялся за трудную вещь, и слава тебе, а зачем же орать на композитора... Сувчинский сообщает, что Обухов по ночам слышал голоса, вскакивал и записывал. Так создавалась эта «Книга». Если голоса, то не сверху, а снизу, не с неба, а из преисподни. Впрочем, нечистая сила вмешивается и в исполнение: по окончании репетиции Обухов объясняет, что он сегодня путал, так как волновался за жену: вчера она спешила на репетицию и была сбита автомобилем, потеряла сознание, и долго не знали, кто она, и не извещали его. Теперь она в больнице. Выходя после репетиции на улицу, видим Равеля, тоже спускающегося из зала. Сувчинский и другие, зная, что Равель очень интересуется Обуховым, учит его оркестровке и даже выхлопотал ему маленькую пенсию, просит проинтервьюировать его о впечатлении от «Книги». Я «абордирую» Равеля, остальные нас обступают. Равель говорит: «C'est du génie et de la folie».
Днём я y Остроумовой. В моё отсутствие она много поработала над портретом,
И теперь он значительно улучшился. Вчера она смыла рот и нос и сделала их заново. Ещё несколько штрихов и портрет закончен.
Вечером концерт Кусевицкого. Первым номером «Фейерверк» Стравинского, довольно бледно. «Шут» сыгран хорошо, большой успех, я дважды встаю кланяться из ложи Кусевицких. Начинается «Книга жизни». Жена Обухова, хромая, притащилась на концерт и сидела рядом с Пташкой. Пташка говорит, что Mme Обухова так волновалась, что передата волнение даже ей. «Книга» прежде всего скучна: эти остановки через каждые несколько тактов становятся вскоре невыносимыми. Если бы вся вещь длилась пять-восемь минут, публика её вынесла бы, но двадцать пять минут было сверх её сил. Публика начала волноваться, раздался смех. Впрочем, шикать и даже смеяться не имело смысла, ибо артисты в связи с драматическим текстом, должны были местами хохотать и шикать. Публика тогда начала пользоваться остановками, чтобы иронически аплодировать, шумом аплодисментов срывая вещь. Другие на них шикали, началась перепалка. Последние пять минут никто не слушал музыки, а жаль, это была наиболее интересная часть. По окончании шум и в виде протеста слабые аплодисменты. Равель демонстративно стал у самого борта ложи и громко хлопал. Я стал радом с ним и тоже хлопал. На концерте было много музыкантов: Стравинский, Рахманинов со всею семьёю, Мери Гарден. «Самая прекрасная ложа во всём театре!» - сказала Фатьма Ханум про ложу Рахманиновых. Мери Гарден подлетела ко мне во время антракта, жала руку и говорила любезности. После концерта мы сидели в Café de la Paix с Захаровыми и молодыми Бенуа. Стравинский сидел за другим столом со своей компанией. Он приветствовал «Шута» и сказал, что всегда считал его моею удачнейшею вещью.
Свободное копирование
