Сергей Прокофьев. Дневник - 1893

8     апреля

В восемь часов стук в дверь: привезли от папы билеты на аудиенцию. На билете написано: мужчины во фраке и белом галстуке, дамы в чёрном и в вуали, причём тут же нарисована очень хорошенькая женщина в длинном чёрном платье до пят, а теперь носят до колен. Волнение, так как у Пташки ничего подобного нет, да и едва ли есть у какой-либо современной дамы. В конце концов она достала чёрное платье матери Казеллы, я нарядился во фрак, и мы отправились. Я не знал, какой жилет - белый или чёрный, поэтому надел белый, а чёрный свернул в трубочку и положил в карман пальто. Одевание доставило нам несколько весёлых минут - точно на маскарад, но по дороге мы спрашивали друг друга: а вдруг папа спросит: «Какой вы веры?», то что говорить? «А дети у вас есть?» - да, сын, - «А он крещёный?» - что говорить? «А вы в мою непогрешимость верите?», - я предлагал ответить, что мы «очень уважаем такую идею». Вообще же я говорил, что, вероятно, он не будет предлагать щекотливых вопросов, а вернее всего будет много народу и он вовсе не будет разговаривать. Подъехав к «бронзовым воротам», т.е. ко входу в Ватикан, что у правого крыла собора Св.Петра, мы увидели ещё несколько экипажей, из которых выходили дамы в чёрных вуалях, но мужчин во фраках было мало, большинство в чёрных пиджаках, а некоторые - о ужас - в смокингах. Мы вошли в здание, где канцелярия, и, поднявшись на несколько этажей, вышли во двор, находящийся гораздо выше, чем площадь Св.Петра (Ватикан стоит на горе). Здесь швейцарская стража указала нам новый подъезд и мы снова, вместе с другими посетителями, стали подниматься на несколько этажей по красивой мраморной лестнице. Здесь нам предложили снять пальто и отобрали билеты. Впрочем, некоторые дамы остались в пальто, вероятно те, у которых под ним не было чёрного платья. Здесь мы были уже во дворце. Дорогу нам указывали лакеи в маленьких кафтанах. Через несколько больших пустых зал с очень красивыми мраморными стенами и мраморными полами нас проводили в длинную тронную залу; по сторонам стояли стулья, а в глубине трон с балдахином. Здесь по стенам, образуя толстый круг, стояло около трёхсот человек, все в чёрном, ждавших аудиенцию. Едва мы стали вблизи той двери, через которую вошли, но так, что нам был виден трон, как к нам подошёл лакей и пригласил следовать за ним вместе с ещё несколькими посетителями. Идя впереди, мы взволновались: а что если нас первыми подведут к папе, - что надо делать? - надо ли становиться на колени? На одно? На два? Целовать кольцо или туфлю? И что говорить? Впрочем, мы были уже предупреждены, что туфлю не целуют, а когда он протягивает руку, то целуют на ней кольцо. Я решил, нас оттого повели первыми, что мы стояли с краю и что я был во фраке. Других фраков было три-четыре и они затерялись в толпе. Но, проведя нас ещё через анфиладу залов меньшего размера (в одном из них мне очень понравился зелёный мрамор на стенах), нас привели в новый зал, в котором по всем четырём стенам стояла ещё партия посетителей в чёрном, человек шестьдесят-семьдесят. Нас включили в линию и, так как папа долго не шёл, то все присели на скамьи, стоявшие по стенам. Некоторые лакеи осмотрели дам, у которых горло было открыто, и попросили их заколоть шарф на шее булавкой. Сидевшая рядом с Пташкой американка, уже бывшая на приёме, сообщила, что папа никаких вопросов не предлагает.

Наконец зашевелились лакеи, вошло несколько монсиньоров, посетители поднялись, а затем опустились на колени. Вошёл папа в сопровождении двух монсиньоров, одетых в чёрное с малиновыми накидками. Хотя мне потом объяснили, что они из очень аристократических семей, но вид у них был скорее грубый. Сам папа небольшого роста, бритый, в очках, с лицом незначительным, но добрым, гораздо более добрым, чем он выглядит на фотографиях. Одет он был в простую длинную одежду с пелериной кремового цвета и с маленькой шапочкой на голове. Войдя, он остановился, сказал несколько слов молитвы, а потом начал обходить коленопреклонённых посетителей, стоявших треугольником по стенам. Шёл он медленно, останавливаясь, опустив правую руку, на которой целовали кольцо. Готовясь целовать кольцо, я хотел заставить себя вообразить, что я действительно целую кольцо наместника Петра: если так можно выразиться - поцеловать идею. Однако вообразить не удалось, так как по мере приближения папы я стал наблюдать формальную сторону дела. Он держал мягкую руку пальцами вниз, целующий просовывал пальцы позади его руки, чтобы эта мягкая рука получила упор, и целовал кольцо. Кольцо состояло из продолговатого, но не очень большого, изумруда, окружённого бриллиантиками, а по мнению Пташки - жемчужинами. Я не успел поцеловать, а только приложился губами, но Пташку, у которой от стояния на коленях оттопырилось пальто, папа, вероятно, принял за беременную, и потому задержал ей руку немного дольше. Обойдя всех, папа оборотился лицом к присутствующим, прочёл молитву, благословил, и последовал дальше, вероятно, к тем, которые остались в первом зале. Все встали с колен и понемногу двинулись к выходу через анфиладу зал. Многие задерживались у окон, из которых красивый вид на Рим. Мы вышли на улицу, усталые, но не могли найти извозчика, они были расхватаны посетителями.

Днём репетировал пташкины романсы, а в пять отправились к Вячеславу Иванову. Он жил, кажется, уже второй год в Риме, с сыном и дочкой, в маленькой бедной квартире. Из рыжего он превратился в седого, но это ему шло. Его можно было принять за немецкого учёного. Стихов он последнее время не пишет. Занимается научными работами. Про мой Концерт он сделал несколько метких замечаний. Но как-то в атмосфере чувствовалось состояние упадка, несправедливой выброшенности за борт. Дочь его, некрасивая блондинка лет двадцати восьми, учится теории композиции в Римской консерватории у Респиги и в этом году кончает. Она играла мне свои сочинения, и он, видимо, волновался. У дочки есть способности, прелюд и фуга мне прямо понравились, но я боюсь, что влияние Вячеслава Иванова на неё вредно: он вносит литературщину в музыку, она хватается за большие планы, хочет изображать стихию, но попадает в пустые или просто плохие места. Сын - очень славный мальчик лет тринадцати, но во время путешествия ему отсекло пальцы на правой руке. Я уходил от них с чувством грусти.