Сергей Прокофьев. Дневник - 1847

13   января

7     час дня я выехал в Portland. Portland и San Francisco не хотели заплатить Пташке за дорогу, поэтому я туда отправился один. Пташка осталась в Denver, на попечении дамы из Pro Musica. Дивная солнечная погода, observation car, сначала цепь гор на горизонте, затем плоская степь и чудный воздух, напоминающий Сонцовку.

Догонял дневник.

14   января

Опять солнечная погода, observation car, но степь холмистая, порой гористая и покрыта снегом, который поезд заметает за собой белым облаком. Я много занимался: обдумывал и размечал инструментовку «Урсиньоля». Новая система для дороги: я отмечаю, сколько тактов составляют партитурные страницы, затем до точности размечаю оркестровку и записываю, какие инструменты, т.е. сколько строк понадобится для этой партитурной страницы. Таким образом, когда дело дойдёт до писания партитуры, дело сведётся до простой механической работы, почти переписки.

Придумал новое начало для 2-й Симфонии, до некоторой степени отличающееся от первого варианта, который меня не удовлетворял. Летом я пытался его пересочинить, но не выходило; может, теперь удалось.

15   января

Утром Portland. Виды совсем иные, чем вчера. Здесь каменистые горы, покрытые хвойными лесами, мхами, кое-где зелёной травой, кое-где высохшими папоротниками. Вид красивый и приятный, дорога вьётся, воздух тёплый, напоминает начало весны. В Portland на вокзале меня встретила представительница Pro Musica, Mrs Jesse, учительница, фитюлька. Затем два интервьюера, затем завтрак человек на пятьдесят, я на почётном месте, речи. Им это необходимо для демонстрации своей деятельности и для подъёма интереса к молодому делу. Был местный дирижёр, голландец, Ван-Хувстратен, и сиднейский профессор фортепиано Хечкинсон (кажется). Последний меня очень обрадовал, сказав, что в Австралии моя музыка хорошо известна, и он надеется, что я скоро буду приглашён туда. Меня всегда интересовало путешествие в Австралию и Новую Зеландию. Пришлось и мне говорить: о состоянии музыки в современной России, об оркестре без дирижёра, о композиторах, чем я воспользовался для пропаганды Мясковского, так что меня даже просили к программе из моих сочинений прибавить несколько вещей Мясковского. Днём меня возили по красивым окрестностям, затем я успел поработать, а вечером концерт. Народу мало, человек сто (всех членов в портлендском отделении семьдесят), но очень внимательны.

Случился и трагикомический инцидент: в том же здании, двумя этажами выше, был бал. Стук барабанов и вой саксофонов доносился до нашего зала и мешал играть и слушать. Начались переговоры. Наконец барабанщика удалось заинтересовать, и он пришёл меня слушать, саксофоны же согласились временно играть тише.

Публика была receptive[1]. Интервьюеры написали, что я величайший из живущих композиторов. Мог ли я рассчитывать на это в Америке?! Впрочем, это, вероятно, нужно было для собственного портлендского престижа.