3 января
Утром занимались: я кончал отделку «Шехеразады» для Duo Art`а Пташка пела. Завтракали у Захаровых, мило и весело. У Цили достоинство: чем она знаменитей, тем проще. А успех у неё сейчас в Америке очень большой. И в самом деле: играет она отлично, красива собой, особенно с эстрады, и других женщин-скрипачек, конкуренток достойных - нет. Завтракал ещё брат Бориса - Василий, которого Борис перетащил в Америку и который недурно зарабатывает, играя на виолончели в оркестре большого кинематографа. Мне было приятно его встретить. Затем отправились на концерт Дамроша, опоздали и застали лишь кусочек Концерта с оркестром Гершвина, который автор исполнял сам. Гершвин сделал себе имя на jazz'e, а теперь пустился в серьёзную музыку, вернее «полукровную», сочиняя jazz-концерты. В Америке за это ухватились, думаю, что этим создаётся, наконец, национальная американская музыка. Надо сказать, что в его Концерте много занятного, есть изобретательность, всё это очень напористо в ритмическом отношении, но мало материала, а ведь это главное. Создавалось впечатление, что он не есть настоящий композитор, а лишь предтеча другого, который, использовав эти средства, напишет настоящую музыку. Дамрош постарел. Как-то во всей его фигуре выступало, что он или скоро умрёт или, по крайней мере, перестанет дирижировать. Мне стало его жалко, и я решил не пикироваться. Он хотел для будущего года «Семеро их», но я не знал, согласится ли Кусевицкий, который сам имел ввиду играть «Семерых». Тогда Дамрош сказал, что вообще хотел бы новинку. Я назвал сначала 2-ю Симфонию, но потом испугался: Дамрош её, конечно, провалит, да и рано подносить такую штуковину Америке. Сам себя убьёшь. Поэтому я сказал, что подумаю и напишу.
Вечером были у Charles Crane, важного американца, любителя русских. Я слышал о нём ещё до первой поездки в Америку, в Кисловодске от Сафонова; потом он приходил с Милюковым на репетицию «Апельсинов» в Чикаго. Теперь мы у него встретили Л.Л.Толстого, сына писателя, и русскую даму, которая мне понравилась, а Пташке нет. Толстой, конечно, пользовался ореолом своего отца, но от Б.Н. я знал, как он в доме Башкировых проигрался в карты по секрету от собственной жены. Crane близок с Рерихом и показывал мне несколько его последних картин, написанных в Индии. Самому Рериху его учитель, духовник, велел отправиться в Тибет за последним посвящением. Он осенью с женой и, кажется, сыном с большими лишениями пересёк Гималаи, но тут тибетские власти не пустили его дальше, возвращаться же было уже нельзя, так как тем временем наступила зима и горные дороги сделались непроходимыми. Какой-то преданный туземец всё же перебрался обратно в Индию и из первого города послал Crane длиннейшую телеграмму с просьбой ходатайствовать перед Вашингтоном, чтобы оттуда повлияли на Пекин и добились бы разрешения для Рериха двинуться через Тибет на Пекин. Crane исполнил просьбу, но в Вашингтоне ответили, что в Китае теперь революция и такой кавардак, что если Рерих и получит разрешение, то его по дороге, конечно, убьют, поэтому пусть он лучше сидит там, где застрял. Так он и остался где-то на диких кручах.
Свободное копирование
