1-31 мая
Первого мая, как и первого апреля, мы с Linette появились в Rochelets - на неделю, так как седьмого следовало возвращаться в Париж на заключительную репетицию и постановку «Шута». В Rochelets было прекрасно и всё цвело, но дел была пропасть и неприятностей с переписчиками партий ещё больше. Ошибок - миллион и неуверенность, что всё будет готово к сроку. В промежутках я дирижировал по партитуре, чтобы подтянуться и явиться в Париж за пульт в хорошей форме.
Седьмого мама, Linette и я выехали в Париж. Мама настояла, чтобы взяли непременно и её на постановку. Несмотря на огромное событие в моей жизни, каковым было появление первой моей сценической вещи на сцене, было жалко покидать Rochelets, так как там было хорошо и спокойно. В Париже мама поселилась в своей глазной лечебнице, а мы с Linette в Hotel Vauban, против театра. Жили мы в разных комнатах и этажах, не по той причине, что в Лондоне, а просто, чтобы иметь возможность оставаться одному, отдохнуть и отоспаться: время предстояло жаркое.
И действительно, я сразу окунулся в омут бесконечных репетиций, сначала с балетными, потом с оркестром, а перед этим возня с запоздалыми переписчиками. Слава Богу, хоть театр был напротив отеля. Театр (Gaite Lirique) был не очень большой и довольно старый. До сих пор Дягилев давал свой сезон в шикарном театре, но в этом году всё было сделано наспех и хорошие театры уже были заняты. Главным для меня событием было, конечно, начало оркестровых репетиций. К сожалению, они происходили не в зале, а в небольшом фойе, и потому звучность совсем не та. Оркестр был средний. Партитуру с дирижёрской точки зрения я знал хорошо и хотя Бог знает, как давно не дирижировал, освоился с моею ролью сразу, только быстро уставал и после часовой работы уступал место Ансермэ, который репетировал другой репертуар.
Я не в точности ориентировался, всё ли хорошо звучит и так ли звучит, как хотелось бы. Но и Ансермэ, и Дягилев, и критики, которые то и дело заходили на репетиции, были в полнейшем восторге. Дягилев был то очень мил, то недоступный, особенно, когда я с него требовал деньги для переписчиков, с которыми у меня на тему этих запаздываний был целый скандал. Тогда я набрасывался на Дягилева. Ларионов со своей хореографией был не совсем готов, многое было поставлено наскоро, либо совсем не поставлено. Конечно, было бы хорошо, если бы балет можно было дать не семнадцатого, а двадцать седьмого. Что касается меня, то я имел почти каждый день четыре репетиции, переходя с оркестровой репетиции прямо на хореографическую, и до того уставал, что временами у меня являлись «абсансы», т.е. я забывал, что собирался говорить.
С Linette мы старались завтракать и обедать вместе и это было почти единственное время, когда мы виделись.
Свободное копирование
