1-30 апреля
Первого апреля вечером мы с Linette приехали в St.Nazaire, переночевали там в Grand Hotel и второго утром водворились в Rochelets. Окружающим я сообщил, что Linette - моя жена, как того Linette хотела, чтобы устранить лишние разговоры и косые взгляды. Linette здесь очень понравилось, но поправлялась она всё же медленно, жаловалась на боль в ране, была очень нервна и легко плакала.
В деревне было отлично, впрочем всё ещё порядочно холодновато, особенно ночью. Ложась вечером в постель, мы задавали друг другу вопрос: «Любите ли вы купаться в Ледовитом океане?» и затем с трепетом ныряли в холодные простыни. Цветов была масса, доминировал жёлтый цвет, целые моря жёлтого кустарника jeunets.
Поджидали мы Бориса Николаевича, но он замолк в своём Гельсингфорсе. Я запросил его телеграфом и получил ответ, что он всё ещё ждёт визы. А между тем Mme Sert ещё семнадцатого марта сказала мне, что всё будет сделано. Я послал письмо Нувелю в Париж, прося навести справку у Mme Sert, но получил ответ, что она не думает, чтобы это было легко. Вот тебе раз! Пока я был в Париже, наобещала мне, а когда я засел в деревне - «не думает, чтобы легко». А Б.Н. сидит и ждёт. Тогда я, пользуясь что Дягилев в Париже и что я только что закончил клавир «Шута» и отправил его для репетиций в Мадрид, сообщил об этом окончании Дягилеву и просил его похлопотать о Башкирове. Через несколько дней Дягилев прислал телеграмму о всяких балетных делах, а кстати присовокупил, что поговорит о Башкирове с министром. Я страшно обрадовался и поблагодарил его телеграммой.
Между тем я много занимался инструментовкой «Шута». Начало шестой картины проскочило легко, но на заключительном танце я завяз, он еле полз, я бился, проталкивая его, словом, это было очень мучительно. Наконец, около двадцатого апреля всё было закончено и я вздохнул свободно. Но переписчики партий были мучителями. Правда, они берут здесь втрое дешевле, чем в Америке, но Боже, что за ужас были партии первой картины, которые прислал мне нантский переписчик с поэтичной фамилией Тристан. Страницы кишели ошибками как муравейник. Исправляя их, я, чтобы найти хоть какой-нибудь исход моей злобе, ставил на листе бумаги палочки, чтобы знать, сколько всего ошибок. Когда же их количество перевалило в четырёхзначные числа, я бросил. Около времени окончания партитуры началось наводнение Rochelets телеграммами: Дягилев, Кусевицкий, Шлёцер, Нувель. Кусевицкий давал двадцать девятого в Париже «Скифскую сюиту» и требовал, чтобы я приехал на репетиции. Дягилев, узнав, что Кусевицкий ставит сюиту за две недели до балета, всполошился и стал слать мне телеграммы на двух листах, подробно объясняя, какой ужасный вред в этом предвосхищении, и что если Кусевицкий сыграет сюиту до «Шута», то чуть ли не и я погибну, и Дягилев погибнет, и весь мир провалится. А мне интересно было послушать сюиту из зала, так как до сих пор я всегда дирижировал её сам. Но, конечно, и с Дягилевым было не время ссориться, особенно, если он обещал похлопотать за Башкирова.
Свободное копирование
