16 января
Утром Барановская с виноватой улыбкой сообщила, что она только что звонила Murphy и концерт состояться не может, так как зал занят вперёд на две недели. Это тем более досадно, что и гарантия была. Но во всяком случае Murphy готова сделать всё, чтобы в будущем сезоне для меня было по крайней мере пять концертов в Los Angeles и вокруг него. Таким образом мой отъезд вместо сегодня отложен на завтра. Поезд уходил в одиннадцать часов утра и сегодня управиться было нельзя.
Днём Барановская была у меня и я играл ей и рассказывал третий и четвёртый акты «Трёх апельсинов» и кое-что из «Огненного ангела». Она опять была в страшных восторгах, а также от моей фотографии, которую я подарил ей со стихами. «Эти стихи останутся со мной до самой смерти», - сказала она. Вечер провели опять вместе.
Я советовал Ариадне написать за лето симфонию, не углубляясь в столь любимую ею партитуру, а чисто задаваясь оркестральными целями. Ариадна ухватилась за идею и сказала, что посвятит её мне, своему первому учителю, «от Матрёши».
С Барановской опять посидели и поговорили вдвоём.
- Надо уезжать отсюда, - говорила она, - или в Нью-Йорк или в Европу. Если ехать к Керенскому, то он меня втянет в партийную работу, а я этого не хочу. Если можно было пробраться в Россию, я, вероятно, нашла бы себе там работу.
Я сказал:
- У меня были идеи проехать этим летом в Петроград и меня, конечно, туда пустили бы и выпустили.
Барановская воскликнула:
- Ах, возьмите меня! Я с вам поехала бы.
Потом опять говорили о её муже и о школе, через которую ей пришлось пройти. На прощание она сделала замечание, что я не умею целовать руку. «Могли бы научить» - сказал я. Барановская несколько смутилась и ушла.
Свободное копирование
