Сергей Прокофьев. Дневник - 1293

Август

Август протёк в Манте хорошо и спокойно. Linette окончательно поселилась на даче, лишь три раза в неделю выезжает в Париж на уроки пения. Отношения наши были самые нежные и если мы иногда чуть-чуть вздорили, то мало, и сейчас же мирились. Иногда она как будто немного тосковала, но мало. Я работал над балетом, написав за этот месяц восемьдесят семь страниц, а также сочинив второй а третий антракты. Программа тоже - на два recital`я стояла на ногах. Роялем я занимался только вечером, час или два.

Некоторое волнение причинил Дягилев, который не прислал денег ни к первому, ни к десятому (а должен был к двадцатому прошлого месяца). А надо было платить за дачу, да и вообще положение становилось необеспеченным. Я отправился в Париж и тут узнал, что Дягилев уже переехал из Лондона в Венецию, пробыв в Париже два дня и ничего мне не сообщив о том. В Лондоне его сезон кончился ссорой с Бичемом и крахом, так как Бичем заплатил лишь четверть того, что должен был получить Дягилев. Часть артистов даже не получила жалования, Дягилев затеял процесс, а сам уехал в Венецию, едва имея деньги для себя.

Положение у меня создалось самое глупое: снять дачу, «плюнуть» на Бразилию и построить себе счастье на лопнувшем Дягилеве! Б.Н.Самойленко, как друг и джентльмен, сразу пришёл на помощь и вручил три тысячи франков, пока дело уладится. Я послал Дягилеву телеграмму, аттестуя (несколько преувеличенно) своё положение как критическое, и вскоре, к крайнему удивлению, получил от него три тысячи. Это было не только удобно в финансовом отношении, но и лестно, так как Дягилев всегда аккуратен с теми, кто ему нужен, и редко с теми, кто негож. Если же он при таких критических обстоятельствах продолжает мне платить, то значит, я котируюсь хорошо.

Приехал из России Н.П.Рузский, удравший от большевиков, но семья, обвинённая в «белой» пропаганде, попала в тюрьму. По его словам, Захаров продолжает преподавать в Консерватории и производит «очень отрадное впечатление». Я ужасно рад за него и повидал бы его с большим удовольствием. Приехал Бальмонт, которого большевики выпустили с почётом. Я сейчас же отправился его приветствовать и нашёл в постельке, ещё не пробудившегося от сна, как всегда розового и в кудряшках, привёзшего с собой дочку и двух жён. «В России хаос, в котором мечутся, но из хаоса родится творчество, - сказал он, - а во Франции мертвечина, и нет надежды, чтобы она создала что-нибудь».

Про Бориса Верина слышали, что он в Крыму, но не наверное. Кусевицкий выехал вместе с Бальмонтом, но повидать его мне не удалось, так как приехав в Париж, он сейчас же отправился в Aix-les-Bains. Из письма его я узнал много приятного: мой чемодан цел и в верном месте. Асафьев и Мясковский живы. Российское Музыкальное Издательство скоро возобновит свою деятельность. Он звал меня приехать в Aix, дабы поговорить о многом, но приходилось беречь деньги, да и не очень мне хотелось уезжать из Mantes.

Коханский тоже мелькнул в Париже. Он привёз отлично отделанную им партию моего Скрипичного концерта и я надеюсь, будет играть его в Лондоне. Коханский говорит, что Сувчинский в Софии, и я немедленно ему написал туда. Дядюшка Элеоноры, который оказался в Копенгагене (как я прочёл из газет), ответил мне, что Элеонора в Петрограде, а Борис Борисович в Константинополе. Наконец ещё одно лицо, появившееся на горизонте, это Юнг, подруга Веры Миллер. Узнав, что её отец преподаёт в новооткрытой Рижской консерватории, я написал ей наугад и, к удивлению, очень быстро получил ответ. Миллер жива, в Петрограде, потеряла отца и мать, едва не умерла от воспаления лёгких, теперь поправляется и собирается в Ригу к Юнг. По словам Юнг, они в переписке, - а казалось, что с большевистской Россией нет ни почты, ни сообщений, как с тем светом. Миллер ходила на мою квартиру, которая разграблена и бумаги сожжены. Вот это очень плохо. Погибла партитура 2-го Концерта (хорошо, что клавир привезён мамой), и ужасно жалко мне, - погибла тетрадка дневника, по-видимому, с сентября 1916 по февраль 1917[1]. Там и период приготовления «Игрока», репетиции с певицами, репетиции с оркестром (первый и второй акт), мои концерты в Киеве, Саратове и Москве (в присутствии Рахманинова, Метнера и Бальмонта), камерные концерты из моих сочинений в Петрограде, выступление и знакомство с Горьким, эскапады с Полиной, моя поездка к ней в Харьков и её в Петроград, письма Ванды Оссолинской, Наташа. Борис Верин, вероятно, эпизоды с Элеонорой - всё это пожрало пламя. Погибла переписка за год или за два и много чего погибло, если мои друзья не спасли. Тоже ещё не велика радость, если дневник и письма попадут не в те руки!

Таким образом, сама мантская жизнь текла мирно и счастливо, и лишь тревожили её камешки, долетавшие из буйного российского смерча. Ещё событием было свидание с H.Johns, теперь полноправным, хотя и не очень смелым, директором Чикагской оперы. Он приехал в Европу набирать певцов и вызвал меня в Париж. Разговор был дружественный и я выказал сговорчивость, дав понять, что на шесть тысяч долларов согласился бы. Johns нашёл положение «quite satisfactory»[2], сказал, что по возвращении в Америку доложит директории и протелеграфирует мне. После разговора я несколько испугался, что слишком сдался, но потом решил, что наоборот, это хорошо: надо их втравить как можно дальше в постановку, тогда им уже нельзя будет отступить, тем более, что в этом случае всего две новинки: «Три апельсина» и «Jaquerie» Маринуцци, небольшая опера, и им нельзя терять «Апельсины». Не скрою, меня необычайно обрадовала возможность постановки, от которой я себя успел отучить, - и потянуло в Америку, на репетиции.