Дача была найдена второго июля, а шестого мы туда переехали. Для Linette я тем временем нашёл хорошего профессора пения и она с увлечением принялась за уроки каждый день. Маме я её отрекомендовал как «американку», которая будет переводить «Три апельсина» на английский для Covent Garden и они сразу поладили, а Соня Бришан, приезжавшая из Брюсселя повидаться с мамой, нашла, что Linette замечательно хорошенькая. Гончарова и Ларионов тоже с нею очень подружились. Однако Linette заявила, что сразу она в Mantes никак не переедет, чтобы не испугать маму, а будет наезжать. Кроме того, так как у неё уроки пения, то было бы слишком утомительно каждый день ездить в город. Так как это было лишь на первое время, то я согласился, но потом очень сердился на Linette, в сущности она приезжала только на субботу и воскресенье.
Водворившись в Mantes, я принялся за «Шута» и довольно быстро и с удовольствием переделал первые четыре картины, вклеив два новых танца мажорного характера (Дягилев жаловался, что весь балет в миноре): танец шутиных жён во второй картине (перед фугой) и танец шутовых дочерей в четвёртой картине (перед появлением жениха), затем сделал первый антракт и двадцать первого июня принялся за партитуру, которая потекла приятно, хотя и не очень быстро: три-пять страниц в день. Один-два часа в день играл на рояле, готовя программу для Америки и стараясь сделать мою игру как можно аккуратней: чтобы ни одна нота не была взята случайно. Не скрою, что слушая Рахманинова мне пришла идея об этой аккуратности, и в этом я вижу путь моего дальнейшего усовершенствования в игре на рояле. Это очень опасный путь для тех, у кого недостаточно природной жизни в игре, он может засушить, но, я думаю, мне нечего бояться сушки.
Мама очень оправилась на даче и зрение её стало лучше, теперь она гуляет по садику дачи самостоятельно. Я, по обыкновению, совершаю довольно значительные прогулки по окрестностям и восхищаюсь живописностью французского ландшафта. Получаем русскую газету, издаваемую в Париже и, как провинциалы, читаем её вслух от доски до доски. Момент политический очень интересный: с одной стороны, большевики крепки как никогда и бьют поляков как хотят, с другой - Врангель всё сильнее разворачивается на юге, а «союзники» мечутся и не знают, кого признать - большевиков или Врангеля.
Дача состоит из трёх этажей: гостиная и столовая внизу, мамина спальня и комната для гостей во втором, моя комната (прелестная, с огромным диваном и с балконом на Сену) - наверху, и рядом маленькая комната для гостей. Сюда я поместил и Linette, причём мама глазом не моргнула, очевидно, решив не вмешиваться в мои дела, - и нам с Linette очень хорошо наверху. Я жду с нетерпением, когда она наконец переедет в Mantes.
Двадцать девятого июля в Париже у сестры Фатьмы Ханум состоялся обед; в числе присутствующих были Алексей Толстой, Куприн, Бунин. С Толстым я уже встречался в Москве у Кошиц, а с Куприным и Буниным познакомился теперь. Куприн, который интересовал меня больше всех, мягкий, подкупающий, а по внешности невзрачен и провинциален. Бунин - тип отставного чиновника. Я много играл и писатели были в дичайшем восторге, даже целовали меня. Кто-то сказал: «Это звуки, отмытые в эфирах». Толстой сказал: до сих пор казалось, что новые композиторы бьются как мухи о стекло, ища новых путей, а вы просто распахнули окно - это так ново и понятно. Даже желчный Бунин сказал мне: вы очень приятный человек. После ухода писателей все поздравляли меня с необычайным успехом, а Фатьма Ханум, оставшись со мною на балконе, начала так кокетничать и класть головку на плечо, что я был прямо поражён.
Свободное копирование
