Дневник чиновника - 180

   22 мая, среда.

   Я дал бы полжизни, чтоб быть на месте этого счастливца Крюковского {Вам, почтенные театралы моего времени, которым удалось видеть первое представление трагедии "Пожарский", посвящается дневник 22 мая. Вам принадлежит он по праву, потому что вы были свидетелями невиданного и неслыханного успеха такой пьесы, которая, если и могла заслуживать какое-нибудь внимание, то единственно по намерению сочинителя, но в художественном отношении не имела никаких достоинств. Как ни смешны восторги театрала-юноши, однако ж вы должны признаться, что они были в то время верным отголоском мнения публики, противу которого не смели возражать даже и самые опытные драматические наши литераторы. Позднейшее примечание.}. И отчего же не пришло в голову мне, вместо "Артабана", написать какую-нибудь трагедию из отечественной истории, вместо того чтоб время и труд тратить по-пустому над этим персидским негодяем? Вот что называется торжество, и такое, от которого, если не умереть, так с ума сойти можно. Что ни говори князь Шаховской, Крылов и Гнедич, но я уверен, что и они бы не прочь от такого триумфа. "Пьеса кстати, пьеса кстати!", -- повторяют они и только; а разве этого мало? Мне кажется, это _в_с_е. Я сам знаю, что пьеса Крюковского посредственна, да и самые стихи в роли Пожарского, которые приводили в такой восторг публику, пахнут сумароковщиной. Да какое до того дело? В моем "Артабане" стихи пощеголеватее, а на сцене не произвели бы никакого действия. И лишь теперь, увидев представление "Пожарского", я начинаю донимать, что для полного успеха трагедий на русской сцене только и нужно, чтоб они были "кстати" и чтоб играл в них Яковлев.

   После обеда мы с Гнедичем вместе отправились в театр и хотя пришли довольно рано, но он уже почти был полон. Все лучшее общество красовалось в ложах, а партер был буквально набит битком. Мы заметили Михаила Астафьевича Лобанова, молодого преподавателя русской словесности у Строгановых, в числе несчастных партерных пациентов: он опоздал найти себе место и принужден был жаться между стоящими. Невольно пришло мне в голову, что, без особого покровительства князя Шаховского, я бы сам терпел такое же истязание, между тем как теперь сижу преспокойно в креслах. Время переходчиво: прежде завидовал я другим, теперь другие завидуют мне. Спектакль начался получасом позже обыкновенного времени, шести часов, потому что поджидали Александра Львовича. Он приехал в сопровождении многих знатных особ и, против обыкновения своего, поместился не в ложе, а в директорских своих креслах между главнокомандующим С. К. Вязмитиновым и старым графом Строгановым; прочие же кресла в первом ряду занимали граф Кочубей, Н. А. Загряжский, граф Салтыков, Д. Л. Нарышкин, генерал-адъютант князь Гагарин, князь Ив. Ал. Гагарин, граф В. В. Мусин-Пушкин, А. И. Корсаков, А. С. Шишков, И. С. Захаров и другие, которых я не знаю. Представление началось: сцена Заруцкого (Шушерин) с есаулом (Щеников) прошла холодно. Но вот, наконец, появился Пожарский (Яковлев). Он остановился посредине сцены, прискорбно взглянул на златоглавую Москву, прекрасно изображенную на задней декорации, глубоко вздохнул и с таким чувством решимости и самоотвержения произнес первый стих своей роли:

   Любви к отечеству сильна над сердцем власть!

   что театр затрещал от рукоплесканий. Но при следующих стихах:

   То чувство пылкое, творящее героя,

   Покажем скоро мы среди кровава боя.

   Похищенно добро нам время возвратить!

   начались топанья и стучанья палками и раздались крики "браво! браво!" до такой степени оглушительные, что Яковлев принужден был оставаться минуты с две неподвижным и безгласным. С таким восторгом приняты были почти все стихи из его роли, которая состоит из афоризмов и декламаций о любви к отечеству. На трактацию сюжета и роли других актеров публика не обращала никакого внимания: она занималась одним Пожарским--Яковлевым; и лишь только он появлялся, аплодисменты и крики возобновлялись с большею силою. Я запомнил несколько стихов, которые более других на меня подействовали:

   Погибни лучше все! и град порабощенный

   В отеческой стране рукой иноплеменной

   Готов разрушить я, в прах здания попрать,

   Во храмы бросить огнь и пламенем объять

   Их гордые главы, что в золоте сияют

   И блеск протекшего величия являют;

   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Россия не в Москве -- среди сынов она,

   Которых верна грудь любовью к ней полна.

   Или:

   Ты обрати свой взор на храмы опаленны,

   Селенья выжженны, поля опустошенны

   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Не их ли то дела?..

   Убогой хижины они развея кров

   И удалив жену от верного супруга,

   Отторгли буйственно оратая от плуга;

   Луга притоптанны увяли в красоте;

   Остался пепл один в наследство сироте!

   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   И если встречу смерть толико в бранях лестну,

   Тень грозная моя восстанет меж рядов

   И воспалит ваш гнев и ярость на врагов!

   Эти стихи, конечно, хороши и стоили одобрения; но стих, возбудивший наибольший энтузиазм, находится в сцене, в которой Пожарский, узнав в одно и то же время об измене Заруцкого и об опасности, в которой находится его семейство, бросается к Москве, не слушая убеждений своих приверженцев поспешить на помощь родным своим:

   Родные! но... Москва не мать ли мне?..

   Говорят, что такого энтузиазма публики, какое произвел этот стих, никто не запомнит; и это должно быть справедливо, потому что восторги зрителей при первом представлении "Димитрия Донского"" в сравнении с нынешними, могут назваться умеренными.

   Воспитанник театральной школы, Сосницкий, очень мило сыграл роль Георгия. Маленький актер с таким чувством продекламировал:

   Мне жаль, что не могу сей слабою рукою,

   Схватив булатный меч, идти на брань с тобою...

   и далее:

   Кто смело в бой идет, тот будет победитель!

   что в пору было бы иному и опытному актеру. Автора вызывали, и Александр Львович из кресел нарочно входил в ложу, чтоб представить счастливца Крюковского публике.