Дневник чиновника - 170

12 мая, воскресенье.

   Наконец я увидел оперу "Князь-невидимка", о которой мне прожужжали уши. Это, вероятно, переделка какой-нибудь французской волшебной оперы, "opera feerie", которую, однако ж, г. Евграф Лифанов назвал печатно собственным своим сочинением. Но пусть будет она чем бы ни было, переводом или оригинальным сочинением, только надобно признаться, что это ужасная галиматья, перед которою "Русалка" ничего не значит; зато великолепие декораций, быстрота их перемен, пышность костюмов и внезапность переодеваний -- изумительны. Музыка -- сочинение капельмейстера Кавоса: она очень легка и приятна; мелодии остаются в памяти и особенно дуэт Личарды и Прияты, то есть Воробьева и Самойловой, "Коль назначено судьбою" -- прелесть и до сих пор раздается у меня в ушах. В первый раз в жизни удалось мне видеть такой диковинный, богатый спектакль, в котором чего хочешь, того и просишь. Декорации большею частью кисти Корсини и Гонзаго. Это -- настоящие чародеи; машинист не отстал от них и удивляет своим искусством: то видите вы слона, который ходит по сцене, как живой, поворачивает глазами и действует хоботом, то Личарда--Воробьев, не двигаясь с места, двенадцать раз сряду превращается в разные виды; то у Цымбалды вырастает сажен в десять рука, и все это делается так быстро и натурально, что не успеешь глазом мигнуть, как превращение и совершилось. Говори, что хочешь и, пожалуй, называй все это глупостью и балаганными штуками, однако ж изредка взглянуть на эти штуки весело, когда они делаются отчетливо и особенно, когда находятся в соединении с такою прелестною живописью и очаровательною музыкою, сверх того оживляются игрою таких талантов, каковы Воробьев, Самойловы и Пономарев. Последний в роли Цымбалды уморителен: как он забавен на сцене, когда, маршируя перед своим отрядом инвалидов, вдруг громко командует: "берегись!" и, этим внезапным восклицанием перепугав свой отряд, а вместе перепугавшись сам, начинает толковать им, что слово "берегись" не значит: "берегись чего-нибудь", а есть только воинская команда... Виноват, я с удовольствием смеялся в "Невидимке" и пойду смеяться в другой раз.

   Дирекция поставила "Невидимку" после двух первых частей "Русалки", которые несколько уж стали надоедать публике. В продолжение двух слишком лет, как дают эту оперу, театр почти всегда бывает наполнен, и казначей театра Петр Иванович Альбрехт, получивший недавно анненский крест, тогда как его не имеют еще ни Майков, ни князь Шаховской, предпочитает "Невидимку" всем трагедиям в свете, "Эдипам" и "Донским" в отношении к денежному сбору.[1] Но всему свой черед. Говорят, что декорации, костюмы и машины, приготовляемые теперь для оперы Крылова "Илья Богатырь", несравненно великолепнее всех тех, которые удивляют нас в "Русалках" и "Князе-невидимке".[2]

   Вольтер не любил больших опер, хотя и сам сочинял их. Он называет оперу "областью овидиевых превращений". Это справедливо; но едва ли справедливо сказанное им вообще о больших операх, a grand spectacle: все великолепие опер с их декорациями, машинами, сотнею музыкантов и двумя сотнями всадников не стоит четырех превосходных стихов из трагедии.[3]