Письмо 161-е.
Любезный приятель! Приступая теперь к описанию моей третьей езды в шадскую мою деревню, что ныне тамбовская, и достопамятного моего там в сей раз пребывания, скажу, что в путь сей отправился я из дома своего 13 августа 1773 года и в сотовариществе опять одного только моего племянника, Александра Андреевича Травина.
Обстоятельным описанием сего путешествия моего туда не нахожу за нужное вас обременять, ибо во все продолжение оного не случилось с нами ничего особливого и такого, о чем стоило бы труда рассказывать, а коротко только скажу, что ехали мы опять чрез Тулу, Епифань, Ранибург, Козлов и Тамбов. А от сего города поехал я уже не на Еузменки и Коптево, а прямо чрез Бор и Пески на село Рассказово, где хотелось мне видеться с тамошним управителем и поговорить с ним об общем нашем тогдашнем деле и предпринимаемом господином Пашковым своекоштном межеванье. Ибо к степи нашей, которую сей ненасытной наян всю себе присвоить и замежевать хотел, прилегали и земли помянутого огромного дворцового села, и я надеялся получить от него какое-нибудь обяснение тому, почему такому г. Пашков всю оную огромную степь себе присвоивал, поелику я еще о том ничего не ведал.
Но, по несчастию, господина управителя сего не нашел я дома. Он был где-то в отлучке, и потому заезд мой в сие место был по пустому.
Отужинав тут у знакомого мне подьячего и узнав от него, хотя не что иное, как только то, что межеванье еще не начиналось, а скоро начнется, и переночевав в сем месте, поспешил в свою деревню, куда в следующий день, случившийся в 20-е число августа, и прибыл.
Тут я нашел не только своих, но и всех соседей в превеличайшей тревоге, недоумении и безпокоиствии; межевщик действительно уже в тамошние места приехал и по обыкновению собирал уже от всех сказки и поверенные письма. И как для всех тамошних жителей дело сие было совсем новое и они о межевых делах не имели ни малейшего понятия, то все они впрах перетрусились и, нечаянностию сею будучи впрах и крайне перетревожены, не знали что и делать.
При таковых обстоятельствах с неописанным вожделением и нетерпеливостью ожидали они меня, как города, ибо, будучи о сведениях моих по межевым делам известны, надеялись, что я один в состоянии буду всех их защитить, или, по крайней мере, наставить их во всем нужном. А потому легко можно заключить, что все они, услышав о приезде моем в самую нужнейшую пору, крайне обрадовались.
Наилучшим, разумнейшим, добрейшим и зажиточнейшим из всех тамошних и в сие время в домах бывших соседей, был некто господин Сабуров, по имени Иван Яковлевич,-- человек, которого мне еще не случилось видеть, которой жил в соседственной к нам деревне Калиновке, и о котором насказано мне было столько добра, что я с вожделением хотел его видеть и с ним познакомиться. И как сказано мне было, что и он с нетерпеливостью меня и с часу на час ждал и всякой день присылал обо мне проведывать, то мое первое дело было послать к нему с уведомлением о моем приезде.
Господин Сабуров не успел услышать, как, обрадовавшись до чрезвычайности, в тот же час ко мне прискакал. Я нашел в нем нарочито уже пожилого и действительно, хотя простодушного, но столь доброго человека, что мы в один миг друг друга полюбили и сделались добрыми приятелями или паче друзьями.
Вскоре после его прилетел ко мне и господин Тараковской, а вслед за ним из Трескина господин Казначеев, а там господин Беляев из Беляевки. Итак, в один почти час собралось нас пять человек.
Все они не успели со мною поздоровкаться, как и начали друг пред другом напрерыв изъяснять мне всю опасность тогдашнего положения всей нашей округи и боязнь, чтоб Пашков, взятым им на свой кошт землемером, не отхватил и не замежевал за собою действительно всей тамошней степи, прилегающей боком ко всей нашей округе, и которою все селы и деревни нашей округи довольствовались, как распахивая оную, так кося на ней ковыль для сена.
Я удивлялся всему тому и, ободряя их, говорил, что сему быть не можно, ежели мы все между собою будем согласны и употребим все нужные к отвращению того способы и возьмем предварительно благоразумные меры.
Но каким поразился я удивлением, когда, при вопросе, чтоб такое помышляли все наши господа соседи при сем делать, услышал я, что у всех тамошних жителей то только одно на уме, чтоб не допускать до того насилием и чтоб, собравшись всем опять таким же скопом и заговором, какой они уже однажды против Пашкова с успехом употребляли, не допускать его и в сей раз до наглости и своевольства.
-- Помилуйте! воскликнул я: -- разве хотят они тем не только все дело испортить, но и самих себя вплести в бесконечные хлопоты и самые беды и напасти!-- Но о каком вы упоминаете скопе и заговоре, бывшем уже однажды?
-- "Ах!-- сказали они: так вы поэтому еще о сем не знаете, и вот мы вам расскажем о сем славном деле".
Любопытен я был очень сие слышать и просил их о том; и тогда господин Сабуров рассказал мне следующую историю.
-- "Вы знаете, сказал он, что вся сия огромная степь издревле почиталась дикою и никому непринадлежащею; и как в нее никто не вступался, то потому самому и распахивали мы и все наши к ней прикосновенные соседи из ней столько земли, сколько кто мог; а достальной ковыль кашивали также не только мы, но и приезжающие из других и даже отдаленных верст за двадцать и за тридцать мест обыватели, и всякой косил там, где кому хотелось, и где удалось кому обкосить себе округу для косьбы сена".
-- Это я знаю, сказал я,-- и давно слышал; но что далее?
-- "Сим образом, продолжал господин Сабуров, пользовались все близлежащие селы и деревни этою степью издревле безданно-безпошлинно и до тех пор, покуда не принесла нелегкая Пашкова на его маленькой и ничего незначущий хуторок, посреди сей степи на речке Ржаксе для скотоводства заведенный. До того времени никто об нем почти и не слыхивал, а жил он себе в своей Гагаршине верст за сто отсюда. И в хуторишке его здешнем не было ни пашни и ничего, а только несколько скота; а тогда, побывавши сам на оном и видно прельстившись степью, вздумал вдруг всю ее назвать своею".
-- Это смешно! сказал я.
-- "Но как бы вам ни казалось это смешным, подхватил господин Сабуров,-- но он не только ее назвал своею, но и действительно стал ее с сего времени себе присвоивать; и не успело в последующий год настать покосное время, как нарядив множество людей казаками и снабдив их оружием, выслал их на сию степь и велел всех косящих ее разных сел и деревень косцов гнать с ней долой, говоря, что вся эта степь его, и что буде кто хочет косить на ней траву, то платили бы ему с каждой косы по четверти рубля".
-- Прекрасно! удивившись, сказал я. Но пожалуйте, когда это было: прежде или после издания о размежевании земель манифеста?
-- "Где твой манифест! подхватил г. Сабуров; а гораздо после и несколько лет спустя после издания оного".
-- И того еще лучше! сказал я: -- но что далее?
-- "Далее то, что как из всех косящих никто не имел на степь сию права, а особливо из жителей, приехавших издалека, то они, не долго думая, и согласились дать ему с косы по четверти рубля, и он им сколько хотели косить и дал; а смотря на них, дураки и наши соседи то же сделали и он со всех содрал изрядную кожуринку".
-- Это дурно! сказал я, и весьма жаль, что они это сделали. А им бы совсем не то сделать надлежало, а собравшись всем, заявить формально в городе на него, что он в противность манифеста захватывает то во владение, чем он не владел до манифеста. А сего, я думаю, никто и не подумал сделать!
-- "Кому это было делать и затевать! Все рассеялись по своим норам и довольны были, что остались с сеном. Да и никому не пришло сего и в голову, по незнанию совсем межевых законов".
-- То-то и дело, сказал я;-- но что далее?
-- "А то, что так тогда этот год и прошел; а не успело наступить опять покосное время, и вся степь по-прежнему наполнилась множеством народа, как появились опять его вооруженные казаки и опять начали сгонять всех и требовать с косы уже по полтине".
-- Так!... И вот последствия от первой неосторожности. Ему нужно было разлакомиться, как и пошло далее. И диковинка еще, что он не более требовал.
-- "Ах! это и вышло действительно; ибо как и в этот год все косившие сено ему требуемое число заплатили, поелику всем цена сия казалась еще сносною и все хотели только с ним развязаться и не остаться без сена, то он, содрав и в сей раз кожуринку, еще лучше первой, и разлакомившись тем еще более, на третий год, поступив таким же образом, стал требовать уже по рублю с косы каждой".
-- Так!.. он не дурак и сам о себе, а на дураков только напал. Ну что ж, и заплатили по рублю?
-- "Нечего было делать, помялись, помялись, но как стал он действительно гнать, угрожая даже оружием, ибо в сей раз вывезены были у него даже и пушки, то решились, наконец, заплатить ему и по рублю, дабы только от него отвязаться и косить спокойно сено".
-- Это уже совсем плохо было сделано; ибо тем самим и дали ему повод к присвоению себе на веки этой степи и получить на нее некоторое право.
-- "Что делать! кому было спорить и кому стоять! Весь народ состоял из сущего сброда и людей без всякого начальства и без права. Совсем тем содрание сей третьей кожурины со всех нас и посторонних сделалось уже всем чувствительно. Все начали уже о том говорить и толковать и все бояться, чтоб он, увеличивая сим образом с года на год цену, не довел ее и до пяти рублей и больше".
-- Они и не погрешали в том, и это могло бы скорее всего случиться; но мне удивительно, что я от своих о том ни слова не слыхал, и они мне на сие не жаловались.
-- "Да как им и жаловаться, когда с них никогда ничего не было и требовано, и они по прежнему косили себе, где хотели, безданно-безпошлинно".
-- Это удивительно! Но почему же так?
-- "Как почему? потому что он знал, что у вас земля купленная, и что вы имеете законное право ею пользоваться, а потому ваших он и не трогал. Он не дурак! Но самое сие некоторым из наших и открыло глаза, ибо как они, завидуя вашим, о том им говорили, а ваши сказали: "Вольно-де вам, дуракам, платить. Степь казенная и вольно Пашкову ее называть своею. Никто еще не знает почему он ее своею называет, а теперь сами вы подали ему на себя осел, и поглядите как он с вас драть станет". А сие и наставило на ум д. взбудоражило всех наших. "В самом деле, начали они говорить: -- ведь степь казенная, и мы еще не знаем почему Пашков ее называет своею, за что же нам ему платить? с Болотовых не берет он ни копейки, и не требует, а это и доказывает, что она ему не крепка и присвоение сумнительно".-- А не успели распространиться в народе такие судаченья, как мало по малу смолвились и согласились все в последующий год сделать скоп и заговор и не только ему не давать ничего, но ежели станет сгонять, то всем стать за одно грудью и гнать с степи и самых требователей; что они действительно и сделали. И, смолвившись, все стали грудью и, угрожая обиральщиков самих перерезать косами, такой на них самих страх нагнали, что они принуждены были, не солоно хлебав, уехать, и более не показывались; а весь народ в это лето и косил степь безданно-безпошлинно".
-- Браво! и давно бы, а того лучше с самого начала так-то бы поступить надлежало. Но что ж после?
-- "А то, что и в прочие после того немногие годы не смели они уже выезжать, и степью опять начали все владеть по-прежнему и называть ее все уже казенною".
-- Но почему ж он теперь, спросил я далее, вздумал ее за собою отмежевывать?
-- "Черт его знает! твердит только, что она его. Нас всех называет грачами, несмыслями и, насмехаясь, говорит: "Посмотрит он, как они будут каркать и как не допустят отмежевать ему ее". Словом, он всех нас почитает ни за что и говорит наверное, что он всю ее отмежует за собою".
-- Это еще Бог знает! и каково случится карканье, не зазвенело бы и у самого его оно в ушах. Это еще посмотрим.
-- "О, дай Бог, чтоб хотя вы нам помогли. На нас надеяться не можно. Мы все ни уха ни рыла не знаем, и теперь вся у нас надежда на вас одних. Вам дела такие из опытности уже знакомы".
-- То так, государи мои! я готов употребить все, что могу и непремину верно это сделать. Совсем тем не могу довольно надивиться поступкам господина Пашкова. Нельзя, кажется, статься, чтоб он только сдура, по одной только наглости и не имея никакого права и следа, вздумал степь сию не только присвоять себе, но и взять межевщика на свой кошт для отмежеванья оной. Это-то меня удивляет и кажется совсем ненатуральным делом; а надобно верно чему-нибудь быть, и уже не имеет ли он в самом деле какого права к называнию ее своею? Попросту нельзя ему никак этого делать.
-- "Ах, отец мой! сказал г. Сабуров:-- вы чуть ли не отгадали. Скажу вам, что слух о скором приезде землемера побудил меня кое-кого расспрашивать о том да и полазукать до канцеляриям и по другим местам, с тем, не попадется ли мне где какая-нибудь бумага и не услышу ли от кого чего-нибудь, относящегося до сего дела; и Бог помог мне не только узнать всю историю о сей степи, но и достать некоторые бумаги, которые могут служить к обяснению". -- Ах, батюшки мои!-- подхватил я, так покажите ж мне, ради Бога, их, чтоб я судить по оным мог, как мне поступить при предстоящем межеванье и какие принять лучшие меры.
-- "Что, отец мой! я руки себе ажно ем, что не взял их с собою; но как пожалуете ко мне, то все вам их покажу".
-- Завтре же, батюшка, явлюсь я у вас. Я очень любопытен и горю нетерпеливостью их видеть. А между тем, как время для нас очень дорого и драгоценна каждая минута, то для скорейшего преподания мне некоторого понятия, нельзя ли вам и теперь, хоть по памяти, рассказать мне что вы узнали?
-- "С удовольствием готов, отец мой, и вот что: степь сия была действительно казенная и дикая, а Пашков присвояет ее себе подлинно не совсем без причины. Отец его покойной -- самой тот, которой доносил государю Петру I на князя Гагарина и от которого сей и погиб, получив в награду за то те знатные вотчины, которые называются и по ныне "Гагаршиною", и где Пашков ныне живет,-- был в Воронеже губернатором. В это время жил в соседственной со мною деревне Лукине однодворец, по имени Лука Черной. Был он из воров вор и конокрад славной. Каким-то образом попадись он по воровским делам своим в воронежскую тюрьму. Сидючи в ней долгое время, и не зная как от заслуженного наказания избавиться, нашел он как-то след к губернатору и прельстил его обещанием, что он, в случае если освободит его из тюрьмы, то продаст он ему за безделку несколько земли в своей отчизне, а сверх того доставит ему след к получению земли и гораздо более. Губернатор дал себя соблазнить сему бездельнику. Он выпустил его действительно без наказания, а сей и продал ему несколько четвертей из своей дачи, а сверх того расхвалил ему всю сию степь, с которою земля его была смежна, и поджег его чтоб он выпросил из сей казенной земли себе несколько. А Пашков и выпросил себе как-то действительно тысячу четвертей из оной. И как надобно было ее себе отказывать, то пошли он для сего отказа какого-то вахмистра, своего подкомандующего, а сей, приехав, и описал в отказных книгах бессовестнейшим образом всю сию огромную и несколько десятков тысяч десятин содержащую степь,-- и чтож еще, отец мои!-- приурочь ее даже кругом живыми урочищами и между прочим по нашей побочине такими, которые и теперь отчасти в наших дачах. А сие-то нас всего более и тревожит, и мы боимся, чтоб он не только не отхватил по сим урочищам всю степь себе, но и множество пахотных земель наших".
Нельзя изобразить с каким любопытством и с разными душевными движениями слушал я сию повесть, и как изумила она меня своим окончанием. Я принужден был воскликнуть:
-- Вот, сударь, ажно как это! всего этого я не знал и мне и в голову всего этого не приходило, а теперь вижу, что всё это не составляет безделки, и дело наше не так-то маловажно, каковым я его почитал, а подвержено действительно великому сумнительству; самому мне наведет оно множество хлопот, и при всем том боюсь, чтобы и мои все старания не были тщетны. Однако, посмотрим! Дайте-ка мне все самому увидеть и рассмотреть, и тогда судить можем уже основательнее и лучше. А между тем, как мне довольно известны все плутни и уловки межевщиков и я боюсь, чтоб межевщик этот чего бы не схитрил без нас и прежде, нежели мы к отпору приготовимся, то скажите мне, где находится он и когда, и с которого места, и где думает начинать межевать?
На сей вопрос все гости мои не могли ничего иного сказать, что межевщик на хуторе Пашкова, а сам он еще не приезжал из Гагаршины; но когда и где он начнет межевать, о том они ничего наверное не знают, и думают, что очень скоро.
-- Хорошо же, государи мои, сказал я, что я успел подоспеть сюда заблаговременно; но как нам ни одной минуты терять не надобно, то начнем теперь же тем, что как нас всех соучастников в этой степи и даче очень много, всем же нам нельзя никак быть без предводителя одного, которому бы все уже повиновались, то не изволите ли с общего согласия кого-нибудь к тому назначить?
Неожидаемое сие предложение заставило всех думать. Они хотя и одобрили оное, но не знали кого бы лучше в начальники назначить. И как мне быть оным не хотелось, то, не допуская их до дальних размышлений, сказал им:
-- Не знаю, государи мои, как вы, а мне кажется не для чего долго думать; а вот Иван Яковлевич и летами, и чином всех нас старее и достоинствами заслуживает предпочтен быть всем прочим. Не согласитесь ли ему сделать эту честь?
Все, одобрив сии мысли, закричали:
-- "Очень, очень хорошо! и мы все на то согласны и просим Ивана Яковлевича принять на себя сие начальство, а вас, чтоб вы были ему помощником и по знанию вашему всему делу производителем".
-- Очень хорошо! сказал я, -- ежели вам угодно, то я беру на себя сию комиссию, и рад во всем помогать Ивану Яковлевичу, и не сомневаюсь, что и он не откажется от предлагаемого начальства, которое ему, как почтенному человеку, приличнее всех прочих.
-- "Что делать, сказал на сие господин Сабуров:-- хоть не рад, а готов. Но вы, батюшка, Андрей Тимофеевич, помогайте уж мне. Я прямо о себе скажу, что ничего не знаю и не смыслю".
Итак, сим выбором и назначением начальника, или паче диктатора, во всей нашей республике и кончился у нас сей первой день моего приезда. Мы условились на утрие съехаться опять, как для совета, так и для езды, буде успеем, в степь для осмотрения всей оной лично.
Свободное копирование
