Удивительно, как меня любили ребята, и я ведь не делал для этого решительно ничего.
Пять бригадиров сменились в нашей бригаде. И каждый, сдавая бригаду, давал инструкцию: «Мануйлыча не обижать». И когда меня в конце срока взяли на этап, я нашел в карманах пайки хлеба. А блатным ребятам, которые шли вместе со мной, была дана инструкция: «Смотри, чтоб Мануйлыча не обижали».
Почему это? Не знаю.
Между тем шла лагерная жизнь. Как это ни кажется дико и странно, я ее люблю. Простая жизнь без всяких излишеств, строгие правила, мало отвлекающих моментов, — можно сосредоточиться на молитве и на размышлениях. Можно на досуге все обдумать.
А подумать было о чем. На воле происходило много интересного. И, между прочим, открылись двери для эмигрантов. Я стал получать письма от уезжающих. Уехали мои друзья Титовы. Получил от Елены Васильевны, впоследствии столь драматически окончившей свою жизнь в эмиграции, прощальное письмо. Получил прощальное письмо и от своей крестницы Юлии Вишневской.
И вдруг передо мной также встал призрак эмиграции, и чем дальше, тем он принимал все более и более ясные очертания.
С детства я привык изображать себя в виде парламента. Разные фракции, и между ними диалог.
Вот что говорили крайние правые — патриоты:
«Уехать! Покинуть родину? Друзей! Жену? Ведь она не поедет. Нельзя!»
Вот что говорил центр:
«Речь идет не о сентиментальных соображениях. Надо быть там, где полезнее. Жизнь покажет, что лучше и полезнее для дела».
И левые: «Надо идти в эмиграцию. Здесь ты уже сделал, что мог. Было время, когда о Церкви писал ты один. Сейчас появилось много людей, которые пишут о Церкви. И в дальнейшем их будет еще больше. Демократический самиздат тоже в тебе не нуждается. Беглых очерков, „подписантов“ и без тебя сколько угодно. Сейчас нужны серьезные исторические и теоретические работы. А здесь, в метаниях, между тюрьмами и этапами, между „привлечением за тунеядство“ и сочинениями „кандидаток“ для академических ребят и честолюбивых попов, ты решительно ничего не напишешь».
Этот аргумент был решающий. Я помню, как в осенний день 1972 года принял решение об эмиграции. В воздухе веяло весной. Светило солнце. Чуть-чуть подтаивал снег.
Я принял самое важное для меня в жизни решение. В ближайшее свидание я известил о своем решении жену. Спросил, поедет ли она со мной. Ответила: «Нет, нет, я должна умирать здесь».
Свободное копирование
