В последующий день, возвращаясь домой и едучи чрез Ченцово, вздумали мы заехать к одному знакомому немцу, приехавшему на самых тех (днях) из Москвы; но ведали бы лучше и не заезжали.
Он смутил нас огорчительным известием, что в Москве действительно уже язва началась в гошпитале, и что скоро ни в Москву впускать, ни из Москвы никого выпускать не станут; что весь гошпиталь обставлен караулами и знатные все начали из Москвы разъезжаться.
Как сие было еще первое достоверное о внедрившейся в Москву чуме известие, нами тогда полученное, то смутило и огорчило оно нас до чрезвычайности и тем паче, что я собирался посылать в Москву с обозом и не знал тогда, что делать, и ни то посылать, ни то нет; а племянницы мои, собиравшиеся уже в обратной путь и долженствующие неминуемо ехать чрез Москву, с ума даже сходили от огорчения.
Но как все еще нам тому не хотелось совсем верить, то услышав, что также на тех днях возвратился из Москвы ездивший опять туда сосед и друг мой г. Полонский, то и положи ли мы нарочно к нему для достовернейшего узнания обо всем съездить и у него расспросить обстоятельнее.
Итак, проходив заехавшего к нам из Калединки нового моего знакомца и родственника от себя, поехали мы все к г. Полонскому; но, увы! не обрадовал и он нас, а только пуще еще огорчил подтверждением и с своей стороны помянутого нами слышанного известия.
Он рассказывал нам, что чума оказалась действительно в гошпитале и еще в одном доме в Лефортовой слободе, от одного приезжего из армии в отставку офицера, умершего тут от ней с обоими своими слугами и лечившим его лекарем.
Далее сказывал он нам, что как гошпиталь тотчас окружен был кордоном и не стали ни в него, ни из него никого, пускать, а к императрице тотчас отправлен с известием о том нарочной фурьер, и все это сделалось гласно, то происшествие сие всю Москву крайне перетревожило, и что все знатные и к должностям непривязанные люди тотчас ускакали из Москвы иразъехались по деревням.
Первый учинил сие графе Петр Борисьевич Шереметев, прочие же все ухватились за чеснок и деготь и оные при себе носили и нюхали, а первый и ели во всех ествах.
Он показывал нам тогдашние московские ароматнички, сделанные на подобие черепаховых наперников, в которых в одном конце вставлена скляночка наполненная чистым дегтем, а в другом толченый чеснок, и сказывал, что вся Москва тогда говорила, что от вещиц таковых зависит жизнь каждого; а потому и бросились все их покупать и мастеровые не успевали для всех их заготовлять. Но, увы! когда б они действительно так важны и спасительны были и люди не так много на такие безделицы полагались!!
Другою и самою спасительною вещию почитался славной в старину уксус, так называемый "четырех разбойников". Проворные и догадливые французы не преминули тотчас всклепать на себя, что они умеют сей уксус составлять, и тотчас начали продавать оный и обирать множество денег за самой простой виноградной уксус; а на их век и дураков, вдающихся в явной обман, в Москве, было очень много.
Совсем тем, как известием сим ни настращал нас г. Полонский, но с другой стороны и поутешил тем, что как зло сие еще не распространилось, а к недопущению того употребляются все предосторожности; то при наступлении тогдашней стужи и морозов надеются все, что она поукротится и не дойдет ни до какого далекого несчастия, а сие и ободрило нас несколько.
Но не успели мы возвратиться домой и несколько поуспокоиться духом, как принесло к нам савинского попа с святою водою, и сей возмутил опять весь дух наш до чрезвычайности сказав, что он, будучи на тех днях в Серпухове, наверное слышал, что поветрие моровое есть уже в Боровске, и что из сего города выезд и въезд в него запрещен.
Холодной пот прошиб из чела моего при услышание сего известия и я, вздохнув, сам себе сказал: "Боже великий, что это будет, ежели сие правда? Боровск от нас очень недалеко и за Серпуховом тут и есть!" -- Но как дня чрез два услышали мы, что это совсем соврано и неправда, то опять успокоились духом, и бранили только выдумщиков, распускающих такие ложные слухи.
Свободное копирование
