Проводил я сей год наиболее в сотовариществе соседа своего и брата двоюроднаго, Михаила Матвеевича. Он в прошедшем еще году, испросив себе отставку от военной службы, приехал к нам жить в деревню и по приезде тотчас стал помышлять о том, как бы ему разделиться с меньшим своим братом Гаврилою Матвеевичем, собиравшимся только иттить в службу. Важное сие дело некому было иному произвесть, кроме меня. Покойный дядя мой, а их отец препоручил обоих их мне в попечение и заклиная их слушать и почитать меня как отца. Я и старался сколько мог долг сей выполнить; а как и они делали мне в сем случае доверие и оба о том просили, то охотно и приступил я к сему важному и для обоих их нужному делу.
Произвесть сие не таково было легко, как сперва казалось. Оба они были характеров не весьма хороших, а что того хуже, разных и несогласных. Оба корыстолюбивы, оба рьяны, горячи, вспыльчивы и неуступчивы. Оба завидливы, оба воспитанные просто, без малейшего образования душ и просвещения, и потому немеющие никаких благородных склонностей и правил. И как судя по сим их свойствам, я мог легко предвидеть, что в состоянии они будут о всякой мелочи спорить и браниться, ежели предварительно не употребить нужной к тому предосторожности, то я не упустил сего из виду и избрал к тому следующий особый путь.
Как одному из них надлежало оставаться в отцовском доме, а другому выходить вон и строиться на новом месте, и никто из них охотою на сие не шел, то присоветовал я им предать сей важный пункт жребию. Но прежде кидания оного и покуда никто из них не будет еще знать, кому из них выходить вон, условились бы они и согласились во всем, что и что именно тому дать, кому по жребию достанется выходить на новое место, и какие выгоды должен он получить пред остающимся в прежнем доме.
Цель моя притом была та, что как они еще не знали кому выходить доведется, то будет каждый из них, определяя выгоды отходящему сам себе, прочить, следовательно в назначении помянутых выгод поступать станет наибеспристрастнейшим образом. А таким же образом уговорил я их кидать жребий и обо всем прочем, о чем было только можно; но прежде кидания жеребья также все надвое справедливейшим образом разверстывать. А сия предосторожность и произвела мною желаемое и то, что они при посредстве моем и разверстались во всем, и уравняли все и даже самые безделки и мелочи так хорошо, что оба остались и мною и жребием своим совершенно довольными.
Сей жеребий кидали они торжественно у меня в доме при всех случившихся у меня гостях; ибо случилось сие в самый день имянин жены моей, 18-го марта. И как досталось в отцовском доме остаться меньшому, а старшему отходить и строиться на новом месте, то мы в тот же день по приглашению и ездили все в дом к новому хозяину для поздравления его с отцовским домом.
Теперь, не ходя далее, остановлюсь я на минуту и расскажу вам одно смешное происшествие, доказывающее сколь нужна при разделах такая предосторожность, какую употребил я при разделе моих двоюродных братьев.
Они всем и всем, что разровнено и записано было на бумаге и предварительно обоими ими скреплено -- были довольны и ни о чем из всех важных вещей не было у них ни малейшего спора. Но каким-то случаем упустили все мы одну по-видимому сущую безделку из примечания, или лучше сказать, все об ней совершенно позабыли. Безделка сия не иное что была, как маленький хмельник, находившийся в углу одного из садов их. Сей хмельник вышел как-то у всех нас из головы и мы совсем об нем позабыли, и потому в раздельной не сказали о том ни слова.
Но какую важность мог составлять бездельный и ничего незначущий хмельник сей? Не всего ли кажется легче можно было им его разделить, и размерив пополам дать одному свою половину выкопать... Но статочное ли дело, и таковы ли были братцы и характеры их!... Но безделка сия в состоянии была их не только рассорить, но так разгорячить и довесть до такого беспамятства и непростительного дурачества, что они не только разругались, но даже влепились друг другу в волосы, и ну друг друга таскать вповолочку на самом хмельнике этом, в то время, когда старший по наступлении весны пришел в сад, и стал половину хмеля себе выкапывать, а другой, которому показалось что он берет много, стал ему спорить и не давать оного.
Вот до чего доводит людей, не имевших доброго воспитания и чуждых всякого просвещения, пылкость страстей! Все произошло от того, что оба они были рьяны и неуступчивы, что не сказали наперед мне о том и не призвали меня для размерения бездельного хмельника сего. А по сему судя, чего бы не могло произойтить между ними, если б не употреблено было мною помянутой предосторожности в других и важнейших вещах?
Я, услышав о том, и смеялся, и хохотал, и досадовал на обоих сих героев и не преминул гораздо потазать их обоих за такую непростительную глупость, которой они сами потом стыдились; но надобно сказать, что и повод к тому подал наиболее сам хмель. Оба они были смолоду с ним как-то знакомы, и едва не оба они были тогда на девятом взводе. Но как бы то ни было, но хмель сей и отмстил обоим им за сию сделанную ими на себе неблагопристойность. Оба они через несколько лет после того и во гроб пошли от излишней приверженности к сему произрастению.
Свободное копирование
