Мой Любимов - 61

18 марта 1991

 Понедельник. Мадрид

Первым делом проверил розетку — русско-советский артист. Хотя не знаю, вчера я голосовал против Союза, может быть, Бог даст, я уже и не советский.

Слышал в вестибюле голос шефа, но на глаза ему не показался.

19 марта 1991

 Вторник. Отель

Зацепил за завтраком шеф. Не успел я смыться. Снова о том, что надо поговорить, снова о Кольке: «Он со мной разговаривает только через газету. Так он боится, потому что знает, что разговор этот будет для него крайне тяжелым». Николай же считает, что Любимов за его спиной говорит гадости, а в лицо сказать боится. Между прочим, Любимов такую фразу мне сказал: «Хоть ты и артист, они тебе твоего заявления в Штутгарте не простят». — «Какого заявления?» — «По поводу Ельцина и Горбачева. Где можно, они постараются тебя прищучить». Перевирает всю историю с бароном, я все-таки попытался ему разъяснить, как было на самом деле, что барон не мог перевести — не упразднено слово «товарищи», его употребил Пушкин в сегодняшнем спектакле. Барон не нашел адекватного немецкого слова-обращения и был отстранен рукой министра. Жест хамский, но справедливый.

Шеф хочет читать «Подростка» здесь. Ну, допустим. Говорит, что уговорит Стуруа на постановку. Но он не верит в нашу дисциплину и организованность.

Любимов:

— Мы будем с ним говорить. А в какой компании он собирается говорить со мной? В компании с Пуго, Язовым. И как ему не стыдно разговаривать со мной через орган, посредством органа ЦК?!

Губенко много сделал для театра, как и Эфрос. И я с Губенко и Любимовым в оценке роли Эфроса в судьбе театра не согласен. Для своей собственной судьбы, быть может, Эфрос принял роковое решение, вот тут ему Бог судья.