Единственное, что мою маму безусловно «устраивало» в зяте, это то, что внук ее будет писаться в паспорте русским. «По крайней мере, - любила повторять она, - хотя бы мои внуки покончат с проклятым еврейством!»
Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, что трое ее правнуков родились и живут в Израиле?
«Глупости! - сказала бы она. – Не морочьте мне голову!»
Когда Андрюше исполнилось полгода, мама - и за это я ей благодарна – так организовала на даче мои дни, что три-четыре утренних часа я могла принадлежать самой себе. В эти часы домработница Нюра освобождалась от всех хозяйственных обязанностей и нянчила малыша (няню в те годы найти было очень трудно), а я садилась за стол в своей комнатке «для прислуги» и плотно закрывала за собой дверь. В эти часы мне никто не мешал, не давал советов, а если и раздавался какой-нибудь шум, то его тут же гасил мамин окрик: «Тише! Аня работает!»
Эти часы стали моей отдушиной, моим крохотным, но глубоким пространством свободы, я блаженствовала в нем как в том солонцовом пруду с ужами.
Пригодились мои письма-дневники, которые папа дальновидно сохранил и перепечатал на машинке.
Часы проходили, мама стучала в дверь:
- Хватит! Пора заняться ребенком!
Теперь, гуляя с коляской по дачным окрестностям, я уже не плакала, а думала о той минуте, когда плотно закрою дверь и останусь наедине со своими героями, снова уйду с головой в пережитое.
Вечером, уложив Андрюшу, присоединялась к вечернему обильному столу. Снова рассказывались разные хохмы, обсуждалось происходящее в стране, читались запрещенные рукописи. Я внимала. Мама поглядывала на меня с выражением одержанной победы.
Так прошел еще год.
Но однажды - не знаю, что послужило толчком, а может, его и не было - в один из моментов, когда победа, казалось, была мамой одержана, я, что называется, «вздрогнула и проснулась». Вдруг совершенно ясно поняла, что если врасту в этот дачный, жирный, высокомерный, комфортабельный быт, то всё, что через испытания и трудности я приобрела за эти годы, превратится в воспоминания, а я превращусь в одну из этих праздно болтающих дамочек. И потеряю Витю. Не потому что врасту, а потому что он никогда не врастет. И мы расстанемся. А я не хочу с ним расставаться. Хочу быть там, где он – личность, где мы сможем любить и ценить друг друга как раньше. Если еще не поздно. А писать я смогу где угодно.
Мама умела читать мои мысли. Мы с ней чувствовали друг друга. Спасибо ей за то, что она оказалась мудрее собственных эмоций.
Этой же весной мы устроили Андрюшу в ясли неподалеку от дачи. И мама отпустила меня с Витей в экспедицию в Башкирию.
И там почти сломавшиеся отношения с трудом, со срывами, начали срастаться, налаживаться. Возвращалось то, что, казалось, уже не вернется: нежность, теплота, влечение. Стало почти как прежде.
Все дело в этом «почти».
Ушла какая-то сказка.
Свободное копирование
