Как же здорово было вернуться в Москву – почерневшей от калмыцкого солнца, высушенной ветром, хлебнувшей «настоящей жизни», да еще с молодым мужем! Я слегка бравировала словечками из экспедиционного, далеко не рафинированного лексикона, нарочно эпатировала родителей и их друзей грубоватыми манерами. Мне надо было им показать, что я теперь не «барышня из обеспеченной семьи». Теперь я – жена геолога. Это звание мне гораздо больше импонировало.
Мне, но не моей маме. Оставшись со мной наедине, она сказала, что раз уж так получилось – ладно, ничего уже не поделаешь, но что вообще мое замужество – легкомыслие, что «так не делается», что сначала надо было познакомить его с нею и с папой, и вообще – что у него за семья? Дохнуло ветерком будущих семейных конфликтов.
Витя был то, что называется – «из простых». Его семья была – бабушка, тверская крестьянка, и тринадцатилетний брат, которых он материально поддерживал. Мать, ткачиха, умерла, когда младшему сыну было три года, а Вите – девятнадцать. Он к тому времени уже два года работал топографом на Дальнем Востоке. Вернувшись, закончил нефтяной институт имени Губкина. У отца – рабочего каменщика, давно другая семья. Жили в Мытищах, недалеко от поселка Пирогово, в фабричном бараке. Бабушка подрабатывала починкой обуви. Покойный муж ее был сапожником, и ее кое-чему научил.
Когда все это я сообщила маме, в воздухе повисло невысказанное, но будто засветившееся в воздухе словечко - «мезальянс». Однако, чтобы держать фасон перед своими знакомыми, мама с воодушевлением всем сообщала: «Мой зять – душенька!» Вряд ли Витин характер соответствовал такому определению, но спасибо и за то, что реакция мамы на нового члена семьи внешне, по крайней мере, была положительная.
А вот папа с первого взгляда одобрил мой выбор. Витя ему понравился сразу и безоговорочно. Папа увидел в нем то, что всегда ценил в людях – естественность, мужской характер, врожденную интеллигентность, тягу к книгам, увлеченность поэзией. Папа тогда уже разглядел в нем зерно поэтической одаренности.
Но тон в семье задавала мама.
- … И где же вы собираетесь жить?
- Какая разница, - заявила я. - мы скоро снова уедем. Можно перекантоваться у бабушки в Мытищах.
Я, конечно, лукавила. Хотя, в моем тогдашнем эйфорическом состоянии, после съемных комнат, раскладушек и спальных мешков мне действительно было не важно, где жить. Лишь бы вместе. Москву я воспринимала как перевалочный пункт, или как базу отдыха перед броском в новое экзотическое неизвестное, в «настоящую жизнь» из московской «не настоящей».
- Глупости! – сказала мама. – Не хватало, чтобы моя дочь жила в Мытищах!
В ее устах это прозвучало так, словно я намеревалась жить на помойке.
Конечно, мы были оставлены в нашей квартире.
Четыре месяца обработки полевых материалов (экспедиция снимала на зиму часть помещения Зеленого театра на территории Парка культуры имени Горького) промелькнули в общении с моими и Витиными друзьями, хождением в театры, на выставки и концерты. Самым частым и любимым нашим спутником стал Толик – тот симпатичный голубоглазый блондин, благодаря которому мы с Витей встретились. Он гордился своей ролью в нашей судьбе и, кажется, немножко жалел, что не оказался на Витином месте. Мы прекрасно дружили втроем. Он приезжал к нам, и мы допоздна сидели, попивали коньяк и обсуждали животрепещущие проблемы. Или ездили к нему в Лосиноостровскую, где он жил вдвоем с мамой, такой же симпатичной голубоглазой блондинкой, в однокомнатной квартирке. Приходили друзья Толика, ученые физики, мы снова обсуждали всякие проблемы, спорили о новом фильме Михаила Ромма «Девять дней одного года», о новой повести Василия Аксенова в «Юности», о новых стихах Евтушенко. Хотелось понять, разобраться – эти смелые стихи, эта сегодняшняя свобода молодой прозы и поэзии – насовсем, или всего лишь форточка, которую хозяева приоткрыли для проветривания протухшего помещения, и могут в любой момент захлопнуть? Восторженный Толик отстаивал мысль о свободе. Его скептический друг Сережа – сомневался. И у Толика, и у Сережи отцы были расстреляны в тридцать седьмом, и посмертно реабилитированы в пятьдесят седьмом.
Все приобретало особую остроту от мысли, что скоро мы со всем этим надолго расстанемся. И не оставляло чувство радости, что судьба подарила мне Витю, этого сильного, мужественного, доброго парня, как раз такого, о каком я мечтала. За эти месяцы он меня подготовил, и я сдала у не слишком строгих экзаменаторов – его же друзей инженеров - экзамен на право работать техником вычислителем.
Свободное копирование
