В Мурманск я вернулся 16 декабря совершенно измученный очередной бессонной ночью в Пулково со сломанным протезом во рту. Хорошо дома был запасной непритёртый ещё. Будем притирать.
Сдал в ректорат отчётные документы по командировке. Деркач велела объяснительную написать по поводу перерасхода на продление пребывания в Питере в ожидании визы и на более дорогие авиабилеты в Сан-Франциско, а также представить отчёт по командировке с указанием, что она дала университету. Этого указать я не смог, поскольку убеждён, что вся моя научная деятельность в МГТУ ему и на фиг не нужна как рыбохозяйственному вузу, разве только для того, чтобы просто демонстрировать наличие в МГТУ научной деятельности как таковой.
Письмо Валерия Сорокина от 18 декабря 2013 г.
Ув. Александр Андреевич,
в приложении статья, которая может быть Вам интересна.
Искренне Ваш,
Валерий Сорокин
Мой ответ ему в тот же день
Cпасибо, эту статью я знаю и в принципе с ней согласен.
Всё собираюсь, но никак руки не доходят, аккуратно посчитать ионизацию, прилипания и перенос заряженных аэрозолей и воды, чтобы доказать возможность существования больших сторонних токов, необходимых для создания в ионосфере возмущений электрического поля порядка 5-10 мВ/м, требуемых для создания, в свою очередь, наблюдаемых вариаций ПЭС перед землетрясениями.
Письмо Киселёва Румянцеву и остальным от 19 декабря 2013 г.
Дорогие друзья и коллеги!
Из текущих событий хочу отметить небольшую встречу узкого круга физиков у Жоры Михайлова, имевшую место 15 декабря сего года.
Присутствовали: хозяин квартиры, Шура Туровцев, Чера, Окатов, Биненко и я, а также парочка 67-го года выпуска (Игорь Новиков - старший брат нашего Валеры Новикова, уже давно покойного), один - следующего, и ещё несколько человек.
Как видите, на призыв к встрече откликнулось мало народа.
Одна дама представилась женой Кютта, но не нашего, а его брата (если я чего не путаю?). Выпили, закусили, обсудили. Была годовщина смерти Галича, и Жора читал его стихи.
Василичъ!
Я тоже побывал на берегах Красного моря, в Марса-аламе, это в сторону Суданской границы, южнее Эль-Кусейра, который известен тем, что там ближе всего от Нила до моря. Военное положение тогда ещё не было отменено, так что в отеле и на пляже было пустынно. В нашем отеле русских при нас не было вообще, только в день отъезда появились первые птички. Отели в Марса-аламе расположены вдали от населённых пунктов и друг от друга, так что ходить особенно некуда. Пляж, море и бар. Экскурсии не приветствовались из-за военного положения. Море - полный восторг!
А тут - хмуро, холодно и слякотно. Там - с 10 утра начинаешь бухать, и до отбоя. Здесь же - изредка, выручают товарищи на работе.
На работе у нас, кстати, с деньгами очень хреново, нет их. Заказчики требуют изделия, а нет денег даже на покупку металла и пластика, я уж не говорю про платы. Не представляю, чем всё закончится. Госзаказ есть, а финансирования нету, ну, совсем, и до февраля точно не предвидится.
Так что нас прихлопнуть просто, а вот с академиками правительству придётся повозиться. Но ничего, справятся, подсчитают, умножат, а потом создадут Колымский филиал РАН вместо Петербургского.
Спиртное в Питере до 11 - ни-ни, так что рабочий класс выкручивается, как может; и российская интеллигенция тоже мучается. А депутаты изгаляются над народом, и всё думают, чтобы такое ещё запретить или ограничить - ведь фантазия у них богатая!
Ты, конечно, прав, что страна тупеет, а правители делают всё, что в их силах для оболванивания. Но они уже начали понимать, что если 100% народа отупеет, то кто будет их защищать и на них пахать. Вот и начали капать про престижность рабочих профессий; на уцелевших производствах опять стали появляться доски почёта. Сам видел.
А Гоголя и других с базара ещё нескоро понесут. Вот в соседней парадной умер старичок, в его квартиру въехали наследники, начали ремонт, и выкинули старую мебель и книги, целую библиотеку. Я поздно вечером видел только конец этого базара, и ужаснулся: на помойке валялись тома из с/с Стендаля и Чехова, томик Саши Чёрного и пр., но все книги были в ужасном состоянии - грязь, дождь, так как любители уже порылись, всё разбросали, ночью дворники всё собрали в контейнер, и никаких книг уже нет. Как я понял из разговоров со знакомыми, это не единичный случай, а чуть ли не система. Более грамотные наследники выносят книги на лестницы, а быдло - на помойку.
Так что - вперёд, в светлое средневековье! Ведьм пока не сжигаем, но это ведь пока...
Всем большой привет от
вечноворчащего физика
Вита Киселёва
Мой ответ ему и остальным от 20 декабря 2013 г.
Всем привет!
ОлегЪу и Витусу спасибо за письма!
Я тут тоже поболтался по заграницам: Франкфурт на Майне, Бонн, Сан-Франциско, причём с приключениями, которые описываю в последних главах своих "Записок". Надеюсь скоро выложить их в сеть. С 23-го декабря перебираюсь в Сестрорецк на пару недель.
С наступающим Новым годом, братцы!
Саня-рыболов.
А в понедельник 23 декабря я снова полетел в Питер, в этот раз оппонировать Андрею Самсонову на защите его докторской диссертации (25 декабря). На защите мы пообщались с Рыбаковым, наметили дальнейшие шаги на его модельном пути.
26 декабря Сашуля вернулась из Франкфурта. А я взял отпуск на 30 и 31 декабря и остался в Сестрорецке на каникулы аж до 9 января.
Зимой и не пахло все эти дни: плюс 2-5 градусов, лёд, какой и был на Разливе, растаял. На заливе и не появлялся. Так что никакой зимней рыбалки. И я занялся обустройством дачи: купил обогреватель для второго этажа, телевизор 81 см по диагонали и спутниковые антенны для ТВ и интернета. А начал я «обустройство» с того, что затопил гараж водой из бойлера, оставив открытым сливной шланг и не опустив его в унитаз. Машина помылась зато: вода из туалета на втором этаже на неё лилась. Баню несколько раз топил и грелся в парной.
Письмо Володи Опекунова от 27 декабря 2013 г.
Дорогие Александр Андреевич и Александр Николаевна, сердечно
поздравляю вас с наступающим 2014 годом, желаю крепкого здоровья и
высокой научной и вообще творческой и хозяйственной активности!
Как-то Веня перегнал мне текст своих воспоминаний о том, как наша
семья в 1950 году переезжала из Горьковской обьласти в Калининградскую. Я отправил этот материал в газету "Советская Белоруссия", на авось. К моему удивлению материал был принят, да еще выплатили гонорар в 400 долларов. Страна у нас маленькая, события какие-либо почти не происходят, а газета большая, поэтому в ней находится место для исторического материала, в том числе российского или нашего общего. В одном из номеров с Вениной публикацией, а материал шел в 9 номерах, мне попалась большая статья о гибели линкора "Новороссийск". Тема эта вечно будет на слуху и в печати, ей посвящены многие книги. Поскольку гибель "Новороссийска" является частью вашей семейной истории, я сохранил этот номер газеты. По телевидению недавно тоже был сюжет с признанием участия итальянских диверсантов в гибели линкора.
К сожалению, в интернете я не смог открыть этот номер газеты, 29 августа 2013 года, "СБ Беларусь сегодня" - так официально называется газета. Поэтому просто сохранил страницы публикации. Если вам этот материал интересен, я вышлю его вам обычной почтой. Вене 78 лет, но он продолжает писать, чаще всего под заказ редакторов газеты "Калининградская правда" Влада Ржевского и Татьяны Изотовой.
По этому поводу один из моих племянников удивляется и говорит: "Как это дядя Веня в таком возрасте продолжает писать, он же пьяница". На такие слова я отвечаю, что пьяница пьянице рознь, что является абсолютной правдой. Веня до сих пор стыдится событий вашей встречи в Мурманске. Я убеждаю его в том, что ничего страшного не произошло, Александр Андреевич тоже принимал алкоголь в молодости. Да и в зрелом возрасте тоже. Но Веня в это не верит. Выдающийся ученый, по его мнению, должен вести трезвый образ жизни, иначе он не станет выдающимся.
Пусть сохраняет свои убеждения. Володя Опекунов.
А вот воспоминания Вени:
Винер Опекунов
В ПОИСКАХ ЛУЧШЕЙ ДОЛИ
(Записки переселенца)
К ВОПРОСУ О ПЕРЕСЕЛЕНИИ
Наш рассказ пойдет о переселении сотен семей колхозников из центральных областей России в послевоенную бывшую Восточную Пруссию, переименованную в июле 1946 года в Калининградскую область. Конечно, я буду писать о том, что видел вокруг, что слышал от взрослых, что запомнил о тех событиях, как четырнадцатилетний мальчишка, и, прежде всего, на примере своей семьи.
Это было добровольное переселение, в отличие от тысяч бывших военнослужащих, оставленных на новых землях для налаживания мирной жизни, расчистки улиц городов, для восстановления промышленных предприятий.
Уже в январе 1946 года в целях обеспечения потребности войск и местного населения продовольствием было создано тридцать военных совхозов. Вместе с русскими работали и немцы. Трудностей хватало всяких. Многие объекты и поля были заминированы. Приходилось тратить много сил и времени для их обезвреживания.
С этого времени в область стали планомерно прибывать по направлению партийных и государственных органов основные специалисты и рабочий люд для восстановления городов и поселков.
…Наш товарный состав с сельскими переселенцами из Горьковской области прибыл в город Зеленоградск 4 марта 1950 года. С тех пор прошло 63 года, сменилось уже три поколения людей, и неудивительно, что наши дети, внуки и правнуки почти ничего не знают о трудностях этого переселения, жизненных обстоятельствах, которые вынуждали людей сняться с насиженных мест, где они родились, и отправиться в далекие края, в страшную для них неизвестность.
КРЕСТЬЯНСКАЯ ДОЛЯ
Я родился в крестьянской семье, и моя родословная очень простая. Все мои предки за последние двести лет были бедными и неграмотными крестьянами и старше своего деда никого не помнили. Мне было всего три года, когда похоронили моего деда по матери. Я запомнил только то, что он носил рыжую бороду. А через несколько дней умер второй мой дед - по линии отца, который имел черную бороду и все время болел на печке. Они в то время считались уже стариками, хотя оба умерли в 53 года. Такова была средняя продолжительность жизни. Эти люди пережили потрясения первой мировой войны, кровавые столкновения в годы гражданской войны, страшный голод в России 1922 года. Народное хозяйство страны было разрушено, а беднейшее крестьянство оказалось в глубокой нищете.
Нашему поколению достались не менее тяжкие испытания в суровые годы Великой Отечественной войны. У нас не было оккупации, нас не сжигали целыми деревнями, но все равно казалось, что мы выживаем на грани невозможного.
« АХ, ВОЙНА… ЧТО ТЫ, ПОДЛАЯ, СДЕЛАЛА?»
Когда началась война, мне было шесть лет.
Помню, в середине дня со стороны пожарной каланчи раздался тревожный звон от ударов в кусок подвешенного рельса. Такой сигнал обычно извещал о пожаре, и люди бежали к конторе колхоза. На этот раз прискакал на коне гонец из райцентра: война.
Вопли женщин и плач перепуганных детей. Скорые сборы мужчин. Печальные проводы. В деревне остались только старики, женщины и дети. Моя тридцатилетняя мать осталась с четырьмя детьми в возрасте от двух до десяти лет почти без всяких средств к существованию, без денег, без запасов пищи, без одежды и обуви. В подобном положении оказались и другие семьи. А у кого было шестеро-семеро детей, те находились просто на грани вымирания. И все же каким-то чудом люди выживали.
Все сразу повзрослели. Посуровели лица еще совсем молодых женщин, уже не такими беззаботными стали ребятишки. Все, от мала до велика, были загружены работой и делами взрослых.
Рано утром мать варила для детей на целый день чугун картошки в мундире и уходила с маленьким узелком до позднего вечера на работу в поле. Старший брат, десятилетний Федор, с восьмилетним Алешкой брали в руки хлысты, набивали карманы картошкой и шли пасти колхозных телят. Им помогали двое таких же мальчишек из других семей. В жару телят больно кусали мухи и слепни, они разбегались с луга по соседним полям. За потраву посевов, наравне с вредительством, строго наказывали взрослых, и телят надо было постоянно сгонять обратно на пастбища. Голодные ребятишки изматывались до слез. Как потом, много лет спустя, рассказывал старший брат, это была адская работа, труднее которой он не встречал потом в своей жизни.
Я, шестилетний мальчонка, оставался из взрослых в избе один с двухлетней Настей, за которой надо было смотреть, чтобы она не упала куда-нибудь в яму или, голодная, не положила себе в рот какую-нибудь отраву. Однажды, занятый домашними делами, я не доглядел, и она упала вниз головой с печки на пол. На лбу у нее вскочила огромная шишка, и она ревела во весь голос больше часа. Я, насмерть перепуганный, не знал что делать, пока не нашел оставленную матерью бутылочку с жидкой манной кашей.
Никаких детских яслей в то суровое время не было. Одинокая двадцатитрехлетняя соседка Аксинья, проводив мужа на фронт, уходя на работу, оставляла своего сына Ваську, еще не умевшего ходить, прямо на полу на старом одеяле. А чтобы он куда-нибудь не уполз, привязывала его за ногу веревкой к ножке стола. Здесь же, на полу, она оставляла ему миску каши с деревянной ложкой и бутылочку молока с соской.
Душа Аксиньи разрывалась от беспокойства за ребенка, и в обед она прибегала проведать его. И вот как-то, открыв дверь, она обомлела: на полу из миски ели кашу несколько крыс, одну из которых Васька гладил рукой, приговаривая: «Киса…»
Лето мы проводили босиком и голышом: из одежды были только рваные штаны, доставшиеся от старших братьев. Но пришло время идти в школу, куда брали тогда с восьми лет. Мать поднапряглась и сшила мне из старой мешковины рубашку.
Первого сентября в числе других детей я, первоклассник, гордо шагал в сельскую школу. Через плечо, вместо портфеля, висела потертая зеленая хлопчатобумажная сумка из-под военного противогаза, которая была подарена сердобольными девушками из команды зенитно-огневой точки, расположенной на окраине деревни.
Учебников не хватало. Один старый потрепанный букварь приходился на трех учеников, и мы пользовались им по очереди. Учительница Евлампия Григорьевна раздала по куску старой довоенной газеты, по карандашу, и мы стали выводить крестики и нолики. Позднее, когда научились писать, нам выдавали иногда по листу в линейку из настоящей тетради – для чистописания.
Зимой мы мерзли от холода, сидели в пальто. Чернила замерзали от мороза, и тогда занимались чтением или разучиванием песен. Было голодно. По конфетке и прянику получали только под Новый год, как подарок от Деда Мороза. Помню слова одной песни: «За детство счастливое наше спасибо, родная страна…» Мы свято верили в свое счастье, которое обязательно наступит, как только закончится эта проклятая война.
И мы дождались своего счастья - через четыре года настал, наконец, долгожданный День Победы. Все помнят всеобщее ликование народа. И каждый день все стали ждать возвращения мужчин с войны.
Проходил день за днем, но никто домой не возвращался. И только в середине лета приехало в деревню несколько уцелевших фронтовиков старшего возраста. Большинство же мужчин с войны не вернулось.
ГОЛОД
Страшнее и тяжелее всего нас преследовал голод. Летом еще было полбеды: дети собирали щавель, крапиву, ботву свеклы. Можно было сварить какой-нибудь борщ. Хорошо было осенью, когда поспевал урожай, - тогда наедались досыта.
Зимой всячески экономили домашние запасы, старались протянуть их до лета, но все равно к весне наступал голод. Обычно в апреле, когда начинал сходить снег, на бывшее картофельное поле выходила вся деревня заготавливать крахмал. Из него варили потом кисель и лепешки – подыханки.
Чтобы собрать ведро старой гнилой картошки, надо было перелопатить сотни метров еще полумерзлой земли с помощью пешни и лома. Затем эту картошку подсушивали дома, превращая в муку. Крахмал получался наполовину с землей и хрустел на зубах при еде.
Как-то по разнарядке районного начальства колхоз получил для откорма свиней два воза отрубей с мукомольного завода. Председатель долго ломал голову: кого спасать от голода - свиней или колхозников. И хотя за самоуправство мог поплатиться своей головой, все-таки решил: свиней выпускать на пастбища питаться травой, а отруби разделить по количеству едоков людям. Был большой праздник - матери пекли нам несколько дней подряд лепешки-подыханки пополам с крахмалом.
Свиней на ферме подкармливали прессованным жмыхом. Иногда мать работала там и приносила нам в кармане по кусочку, приговаривая: «А это вам лисичка шоколадку прислала». Мы были рады и такому гостинцу. А вкус настоящего шоколада за всю войну мы никогда не знали…
В нашем домашнем хозяйстве содержались десяток кур и одна коза, которая в морозный февраль принесла приплод. Случилось это глубокой ночью, когда все спали, хотя мать ждала этого события и каждый час бегала в сарай.
Ранним утром она принесла в избу в подстилке маленького козленочка и тут же поместила его на теплую печку, чтобы он обсох и не простудился. И только потом стала вслух сокрушаться из-за большой беды: оказывается перед этим был еще один козленочек, но он без присмотра замерз на холоде и умер. Пришлось выбросить его за сарай в снежный сугроб.
Днем к нам зашел больной дядя Сережа, пятнадцатилетний парень, голодный, как все вокруг. Узнав о ночном событии, он побежал за сарай и принес в избу замороженного козленка. «Вы что, - убеждал он, – козленок же просто замерз, и с ним ничего плохого не произошло… Давайте сварим его…» Разделали, сварили в чугуне, выставили на стол. Все боятся есть, сдерживает какое-то предубеждение: «А вдруг он на самом деле умер, а мы его будем есть.» Только дядя Сережа, ни в чем не сомневаясь, смело отломил большой кусок мяса и начал его с волчьим аппетитом уплетать за обе щеки. У нас, детей, потекли слюнки, и уже все остальные, не в силах сдерживать себя, набросились на еду…
Во всей нашей деревне была одна единственная собака – старая овчарка, которая жила на колхозной ферме. Она была смирной и послушной и благодарно отзывалась на любую ласку. Работницы фермы подкармливали ее из кормушки свиней, чем придется, и берегли ее как ночного сторожа. Дети приходили поиграть с ней, а иногда запрягали ее в санки и катались по очереди.
И вот однажды собаки не стало. Все долго искали ее, пока не выяснилось, что ее съели голодные беженцы из Брянской области. Они поселились недавно в опустевшей избе на окраине деревни и не имели ничего для жизни. Все понимали их невыносимое положение и не осуждали случившееся. И даже стали сочувствовать им, когда их лица, руки и тела покрылись красной болезненной сыпью…
…Война закончилась. Но положение жителей деревни не улучшилось. Сильная засуха 1946 года уничтожила почти все посевы.
ЗАСУХА
Стояла небывалая жара для наших мест. До сорока двух градусов. Дождей не было. Земля высохла и потрескалась. Глубокие и широкие трещины беспорядочно расходились во все стороны, и малые дети боялись наступать на них, чтобы не провалиться вниз в бездну. Два пруда, которые в разные годы сооружались всей деревней, чтобы было где поить стадо, на три четверти пересохли. И детям негде было купаться. Холмы вокруг деревни, где прошлые годы мужики еще косили по утренней росе мелкую траву, выгорели. Пастухи перегоняли стадо коров, телят, овец и коз с одного места на другое. Голодные животные вылизывали любые ростки зелени и оставляли после себя голую землю. Большая проблема возникла с питьем скота. В прудах осталось воды меньше, чем по колено, и коровы не могли напиться вдоволь - мешала грязная жижа. Надои молока упали до самого минимума…
В небольшой деревне, где в лучшие годы насчитывалось около семидесяти крестьянских дворов, оставался всего один колодец. Был ручной механический насос, который приводился в движение с помощью качания вверх-вниз тяжелого трехметрового стального качка. Мы, десятилетние школьники, за десять минут могли накачать два неполных ведра чистой артезианской воды из скважины глубиной 150 метров, а потом с помощью коромысла, с несколькими остановками для передышки, переносили воду домой за пятьсот метров. Вода в домашнем хозяйстве требовалась всегда: для питья и приготовления пищи, для поения животных, для полива грядок в огороде. Поэтому за день приходилось совершать не менее пяти раз ходьбы за водой. А если учесть, что вода нужна в каждом хозяйстве, то будет понятно, почему за водой стояла очередь почти от зари до зари.
И вот этот колодец в один прекрасный день от чрезмерной перегрузки насоса выходит из строя. Что тут творилось! Катастрофа вселенского масштаба! Председатель колхоза, семидесятилетний человек, бывший работник райисполкома, сбился с ног. Нашли в городе специалистов, которые ремонтировали и устанавливали насос два года назад. Это были люди тоже преклонного возраста, и прекрасно понимали обстановку. Двое старых, пролетарской закалки рабочих, слесарь и токарь, всю войну проработали на заводе по ремонту танков для фронта и откликнулись на беду. Они не требовали от председателя никакой зарплаты, а сразу засучили рукава и приступили к работе. Только попросили председателя выделить им в помощь одного тракториста, как человека, знакомого с техникой, лошадь с повозкой, чтобы можно было перевозить материалы в город до мастерской и обратно. Договорились с директором механического завода об оказании помощи колхозу.
Со стороны рабочих это был настоящий подвиг. Надо было с помощью разных механических приспособлений, сантиметр за сантиметром поднять из скважины большое количество труб, разобрать и надежно починить насос. И все потом установить заново на свое место. На эту работу ушло много дней, и все это время две колхозные подводы с бочками привозили воду жителям деревни за четыре километра из города. Воду строго распределяли женщины-активистки по два ведра на каждое хозяйство…
А дождей все не было. Три верующих старушки собрали узелки и пошли пешком за сорок верст в большое село Ворсму, где чудом сохранилась единственная церковь в округе, помолиться Богу. Рассказывали потом, что таких, как они, собралась уйма народа из разных деревень, и поп организовал после молитвы настоящий крестный ход с иконами и хоругвями. И, как позднее стали утверждать простые люди – помогло!...
Через несколько дней после крестного хода совершилось самое настоящее чудо.
Обычно стадо в самую жару с 12 часов до четырех часов дня пригоняли в деревню, где животные прятались в тени. В это время их поили водой, и хозяйки их доили. А где-то во второй половине дня вдруг все потемнело, небо покрылось черными тучами, и началась сильная гроза: сверкали одна за другой яркие молнии, раздавались оглушительные раскаты грома, и, как из ведра, полил сильный дождь. Животные вели себя беспокойно: коровы тревожно мычали, овцы и козы блеяли, две собаки пастухов испуганно выли. В те годы в деревне не было ни радио, ни телевидения, и богобоязненные старушки, не имея информации, крестились, думая, что пришел конец света…
Это было солнечное затмение, которое длилось недолго, и после него дождь вскоре прекратился, тучи разошлись, и снова засияло солнце. По улице текли ручьи, поля и огороды оросились водой, и земля наполнилась долгожданной влагой. Дети, опомнившись от испуга, с шумом выскочили босиком на улицу и с радостью шлепали по лужам…
И снова – жара и засуха. И снова – невыносимый голод. Люди научились собирать семена конского щавеля, которого, слава Богу, росло по оврагам много. Председателю удалось договориться с областным центром о получении отрубей и других отходов с мукомольного завода. Отруби предназначались для подкормки свиней в обмен на поставку рабочим картошки из будущего урожая. Это спасало людей от вымирания. Женщины научились выпекать из отрубей лепешки пополам с мелкими семенами конского щавеля. На первое блюдо варили борщ из крапивы и ботвы сахарной свеклы. Но ботву можно было достать только на колхозном поле, которое охранялось колхозным объездчиком на лошади. Никто из взрослых не рисковал пойти на такой шаг – можно было загреметь на большой срок за «хищение социалистической собственности». Но все закрывали глаза на «баловство» несмышленых, но отчаянных партизан – десятилетних пацанов, которые ползком тайно пробирались в «запретную зону» и набивали за рубашку спасительные листья молодой свеклы. Они знали, что за это могут получить несколько горячих ударов нагайкой от объездчика, но невыносимое чувство голода толкало их на этот поступок.
У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ
Наш отец в возрасте сорока лет был демобилизован по болезни из вспомогательного флота ВМС за три месяца до окончания войны. Он служил матросом на буксире в Ленинграде. И на второй после прибытия день включился в работу колхозных тружеников, где была дорога каждая пара рук. За ним закрепили лошадь и повозку. В летние каникулы он часто брал меня с собой в дальние двухсуточные поездки в областной центр в город Горький, где я был ему хорошим помощником, и в одиннадцать лет стал специалистом по отрубям и другим отходам…
…Когда-то в дореволюционное время в нашей деревне были хорошие леса, луга, пашни, пруды. Все это бережно сохранялось помещиками и общиной. Но потом крепких хозяйственных мужиков раскулачили, имения помещиков сожгли, пользуясь безвластием, леса повырубали. И остались без леса. А во время войны ввели на селян еще налог на фруктовые деревья и плодовые кустарники, который, конечно, был больше, чем доход с них. И в зимнее время все пришлось вырубить и сжечь в печке.
Еще был интересный налог – натуральный. Каждый колхозный двор, держит ли он какой-нибудь скот или нет, был обязан ежегодно сдать государству в натуре 40 кг мяса, 150 яиц, 300 литров молока, 4 кг шерсти и т.д.
Всю войну независимо от материального состояния семьи добровольно каждый работающий человек подписывался на заем в размере среднего месячного заработка на оборону страны, а после войны такой же налог - на восстановление народного хозяйства.
Молодые люди, способные по своему возрасту иметь детей, должны были уплачивать налог на бездетность.
Считалось, что колхозники полностью обеспечивают себя продовольствием и продают излишки на ежегодных осенних ярмарках горожанам. Поэтому никакие карточки на хлеб, сахар и другие продовольственные товары им не выдавались.
А потом каждую осень после уборки урожая колхозники якобы получают на отработанные трудодни натурой зерно и другие продукты. К примеру, в 1946 неурожайном году наша семья (отец, мать, два сына) заработали вместе 350 трудодней за целый год. Объявили получать зарплату зерном. Норма выдачи - 100 г ржи на 1 трудодень. Мы взяли тачку, погрузили узелок в 35 кг ржи и с поникшей головой побрели домой. А с чего платить налоги? Как жить дальше?
При старом крепостном праве, как нам известно из истории, крестьяне раз в год – в Юрьев день – могли уйти от своего помещика, но советские колхозники такого права не имели. Чтобы они не могли уйти из колхоза и устроиться где-нибудь в городе на самую черную работу и получать карточку на хлеб, им паспортов не выдавали. Когда мы приезжали с отцом в Горький, нас без паспорта в гостиницу не брали, а посылали на ночлег в «Дом колхозника», где все места всегда были заняты спекулянтами фруктов с юга, и мы ночью с ним спали под открытым небом, укрывшись попоной.
Без справки из колхоза ни один юноша или девушка не могли устроиться в городе на работу или учебу. И наоборот, если пришла разнарядка из района с направлением кого-то на учебу в ремесленное училище или в школу ФЗУ, то она должна быть выполнена. Молодые люди, отслужившие срок службы в армии, обратно в деревню не возвращались, а сразу вербовались на многочисленные стройки коммунизма, где всегда были нужны рабочие руки, и предоставлялось теплое общежитие. Там же они находили себе и жену. Старики один за другим умирали, и население деревни сокращалось с каждым годом. Яслей, детского сада, медпункта, клуба, магазина не было. Дрова или торф надо было покупать. Питьевая вода зимой из колодца не поступала: при морозе насос замерзал, и приходилось ездить за водой на санках в райцентр за четыре километра. Школа для детей была только до четвертого класса, а с пятого класса надо было устраивать детей на квартиру в городе.
Деревню окружали глубокие овраги, и весной в половодье она была отрезана от мира из-за отсутствия дорог и мостов. Машины могли проехать только в сопровождении трактора-тягача. Со временем в деревне не осталось ни одного дерева и ни одной собаки. Деревня постепенно вымирала. Кто мог перевезти свою избу в соседнюю деревню или на окраину районного города - уезжали.
Свободное копирование
