Записки рыболова-любителя - 246в

Vale, целую твой Ианнуарий.

Ленинград, 30 апреля 1979 г.

Даруемую религией свободу легче всего объяснить (равно как и чувство счастливой обеспеченности, мира, бесстрашия, одним словом, - блаженства, ею даруемого) чем-то вроде лёгкого помешательства, галлюцинации. Конечно, для верующего подобные объяснения (а иных я не слышал) - пустой звук и ветра завывание; он на них просто не реагирует, тем более, что такие слова как галлюцинация, внушение - просто штампы, ровным счётом никакого существенного содержания не раскрывающие. Люди думают, что если они непонятное назовут ещё менее понятным, но привычным словом, - всё разъяснится само собой. Но если под этими словами понимается некое отклонение от психобиологической нормы, то по меньшей мере странно, как до сих пор не выродился людской род, весь поголовно на протяжении многих тысячелетий страдавший этим расстройством. Вырождение заметно обозначается в последнее столетие (достаточно посмотреть на ошеломляющую статистику самоубийств, психических заболеваний типа шизофрении и паранойи, преступности, алкоголизма и т.п., - всё это, само собой разумеется, на 99 % среди неверующих). Не желая делать вывод, я всё же замечаю корреляцию этого с ростом безбожия.

Ну, а человеку трезво и более научно мыслящему (т.е. привыкшему к научной методологии опытного апробирования, доверия очевидцам, а не слухам и т.п.) может стать ясным, что здесь мы имеем дело с реальностью, не умещающейся в примитивные толкования скептиков. Верующий утверждает, что чувство свободы (блаженства) он получает в меру своего личного общения с Личным Богом. Итак, человек либо входит в такое общение, либо не делает этого. Последнее может происходить по разным причинам, но сейчас это неинтересно, так же как неинтересен и сам факт отсутствия общения с Богом: отсутствие и есть отсутствие, и ничего больше, никакого содержания в себе отсутствие не несёт. С некоторых пор меня стала интересовать лишь жизнь, наполненная конкретным и абсолютным содержанием, т.е. не "отсутствие", а именно "присутствие". И безусловная самодостаточность этой позиции для меня самоочевидна.

В конце последнего письма я приводил слова Гегеля о религии как "празднике жизни".

Мало писателей, ещё меньше философов, - но каждый простой верующий, способный понять эти слова Гегеля, подпишется под ними, и, если потребуется, своей жизнью. После этого их можно обвинять в галлюцинировании, в притворстве, в чём угодно ... Все эти обвинения для них - ничто, ибо они знают, а обвинители не знают. Логика же применима к знанию, а не к незнанию. Последнему вообще подобает молчание.

Поэтому справедливо в древности говорилось: "Философия - служанка богословия" - она облекает в разумные категории знание. Поскольку до "просветителей" незнание не возводилось на пьедестал знания, в этой фразе никто не находил ничего оскорбительного. С этой фразы я обычно и начинаю свои лекции по основному богословию и по логике, добавляя только: истинная философия - служанка богословия.

Знать Бога. Конечно, - это не значит читать и понимать  богословские и философские книжки. Тот же Гегель пишет, что это было бы подобно тому, как если бы собака, грызущая книги, сочла себя после этого учёной особой. Знать Бога - это значит вступить с Ним в личную связь (religio), т.е. познакомиться и общаться (как человек с человеком).

1 мая 1979 г.

Итак, мы выяснили соотношение:

Необходимость = полная внешняя принудительная определённость воли и действия.

Свобода - нечто противоположное необходимости.

Свобода в этом случае абстрактно понимается и достигается как

1) непринуждённая определённость воли и движений ("осознанная внешняя необходимость");

2) неопределённость волевых устремлений (спонтанность, разгул произвола: здесь личное сознание и оценка вообще исключаются из рассмотрения);

3) отсутствие предмета необходимости (воли), т.е. в пределе - смерть;

4) произвольный личный выбор между двумя противными волевыми актами (делать или не делать то, что я хочу).

Кажется, все логические возможности. Но все эти возможности неудовлетворительны:

1) превращает человека в покорного раба природы (именно приводит к несвободе, см. Достоевского);

2) стремясь к господству над всеми обстоятельствами, человек наталкивается на их неизбежное сопротивление, да к тому делает из человека какой-то хаос, а мы говорим именно о разумном человеке, а не о немыслимом комке волевой спонтанности;

3) с водой выплёскивается младенец: оттого, что в жизни есть что-то дурное, не следует, что жизнь есть что-то дурное;

4) сам выбор зависит от наличия того или иного волевого акта, т.е. определяется им (развилка и светофор - ещё не свобода, уж скорее свобода - прямая дорога и зелёный свет).

Остаётся предположить, что 1) либо свобода вообще недостижима, 2) либо определение свободы неверно.

Личный опыт, интуиция подсказывают мне второе предположение:

Свобода - не антитезис к необходимости, во всяком случае это не истинная свобода, это всего лишь "свобода".

Кроме состояний рабства и господства, предусматривающих друг друга и взаимно друг от друга зависимых, есть ещё одно состояние, - собственно Свобода.

Но как понять это состояние? Легче всего было бы подойти к его уразумению исходя из понятия о грехе, но мы его не касались. Интуитивно феномен свободы внешне можно уловить, встречаясь со святыми людьми, либо читая описания их жизни, их записи. Скажем, такие книги как записки Мотовилова о св. Серафиме Саровском, "Откровенные рассказы странника", вот уже около 50-ти лет не сходящий с мировой сцены бестселлер, либо "На горах Кавказа", или бесчисленные более скромные записи и свидетельства, много и западных книг, но я плохо с ними знаком, хотя "Цветочки" св. Франциска Ассизского, конечно, читал. Здесь наиболее адекватно отображен опыт свободы, как некоторого, несводимого ни к чему иному первофеномена.

Менее адекватное, скорее аналогическое впечатление можно получить из наблюдения над детьми и юродивыми. Последних всегда мало, а первых более чем достаточно. Вот играет ребёнок (чем младше - тем лучше). Поучительность и умилительность этого зрелища необычайна. Сколько непосредственности и независимости в его действиях! Это каждый испытал и знает. Иначе как свободным поведение ребёнка трудно назвать. Но все его действия не подходят под антиномическую противопоставленность "необходимость - не необходимость", рабство - господство. Это нечто качественно иное. Конечно, не следует идеализировать: в ребёнке много, напоминающего взрослого, несвободного человека, но в общем и целом легко почувствовать эту качественную разницу.

Трудно всё это определить. Но попробуем. Бросается в глаза, что в чистой игре (когда ребёнок не связан воспитательным моментом, запретами взрослых) для него отсутствует выбор. Он не выбирает: делать или не делать то, что он хочет, а просто делает, что хочет. То есть для ребёнка не существует (с указанными оговорками) "нравственной личной оценки", принуждающей выбирать. Можно было бы предположить, что в таком случае поведение ребёнка подпадает под пункт 2) (произвол, анархия), - но не тут-то было. Никакой анархии в творческой целенаправленной игровой деятельности ребёнка мы не обнаруживаем. Отпадают и 1) и 3). Ничего подобного нашей "свободе".

Деятельность ребёнка целенаправлена (разумна), но (по нашему прежнему определению "свободы") никакого выбора внешней цели здесь нет. Здесь как бы сливается сам волевой акт и цель. Жизнь - в игре (творчестве), игра - цель, жизнь, наполненная конкретным содержанием, цель. Воля сосредоточена, личное сознание не дёргается в выборе, не распыляется, это целостное, цельное сознание. Целомудрие - вот ещё прекрасное слово, приближающее нас к понятию свободы. Дети целомудренны. В светском, внецерковном языке слово "целомудрие" приобрело незаконный характер, связанный с представлением о половой жизни. Отчасти это оправдано тем, что ребёнок теряет постепенно целомудрие с возрастом. При наступлении половой зрелости, как правило, он - уже существо банальное, нецеломудренное. Эти два процесса (рост и утрата цельности) идут параллельно, косвенно взаимозависимы, но онтологически, конечно, не определяют друг друга (можно жить половой жизнью и быть целомудреннейшим человеком). Так что здесь в светском языке произошла логическая путаница где-то 100-200 лет назад с общим духовным оскудением.

К такой свободе и призывает Господь. Общеизвестны Его слова: "если не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное" (Мф. 18,3). Разумеется, Спаситель призывал не к инфантильному дурачеству ("не будьте дети умом"), но обращал внимание Своих учеников именно на детское целомудрие (и ум может стать целомудренным, но это уже у взрослых).

Ещё интересную особенность в ребёнке можно подметить. Мы раньше заметили, что человеческая несвобода связана с отчуждением личности от природы, с постоянным переживанием принудительной объективности всего вокруг нас и даже внутри нас. Бытие в его цельности и неразобщённости для нас как бы прикрыто ("покрывало Майи"), всё не само-значимо, но воспринимается только соотносительно к нам, всё пред-стоит, объ-ективируется, всё пред-метно. В ребёнке это часто не так. Его мало интересуют (до некоторого возраста особенно, - это потом появляется "почему", но не всегда, а временно) объективные соотношения в мире, каузальные связи (наука). Его внимание больше привлекает бытие как таковое. Разумеется, не выразимое в логических формулах, это переживание само-бытия всякой вещи бывает довольно острым: родные и близкие вещи, чужие и опасные, - все они интересны не потому, что они так-то и так-то сделаны или имеют тот или иной вид и функцию, а потому, что они просто существуют. Вещи эти могут сопротивляться, причинять боль, устрашать, - но это не безличная объективная необходимость, a их "личное" коварное, субъективное свойство. С предметами можно вступать только в безличные объективные отношения пассивности-активности. С "самобытными" вещами мира ребёнка - в личные отношения (я - ты) знакомства и многогранного общения.

Рассматривая три возможных уровня познания, Аверинцев (пардон) называет такой "детский" способ познания созерцанием (в отличие от наблюдения предметных причинно-следственных связей (наука) и от усматривания нематериальной структуры вещей (эйдетика)).

"Любой нормальный умственный опыт даёт понятие о наблюдении процессов и об усматривании структур ... Может быть, сложнее состоит дело с созерцанием бытия как такового. Так как во взрослом состоянии оно обычно оттесняется на периферию умственной жизни, то наилучшее понятие о нём могут дать, пожалуй, воспоминания детства. Каждый из нас помнит, как, оставшись один, перестав играть и притихнув, он переставал наблюдать, что делается с вещами, переставал рассматривать каковы вещи, и только вслушивался в их присутствие - все они были одинаково важны, безотносительно к своим функциям и к своему образу, и каждая из них была "сама по себе". Хотя такие переживания искони составляли материал для мистики, было бы весьма нелепо видеть в них самих по себе нечто мистическое; они в большей или меньшей степени присущи любому человеку, находящемуся в нормальном обладании своих умственных и душевных способностей.

У Гегеля (ещё раз пардон, но всё же это - вершина логики, и спорить с ним - безнадёжное дело), хотя к этому он приходит совершенно иными, формально-логическими путями (очень скучными для чтения), неожиданно согласно с нашими наблюдениями, свобода определяется так: "свобода - это отношение к предметному не как к чему-то чуждому" (т.е. снятие отчуждения). Гегель замечает при этом, что это предельно абстрактное определение свободы. Но мы видим на примере ребёнка (уж не знаю, насколько мне удалось на это намекнуть), как предельная абстракция может быть прочувствована как конкретная интуиция.

(Кстати, столь же абстрактное определение истины у Гегеля: "Истина состоит в том, чтобы не относится к предметному, как к чему-то чуждому" (т.е. адекватно быть субъектом и объектом "в одно и то же время"). Это почти то же, что свобода, только истина здесь выступает как реальность, а свобода как осознание этой реальности, сознательный акт вхождения в эту реальность.)

А теперь, держа в уме эти наблюдения над миром святых и детей, а также гегелевские абстракции, обратимся снова ко взрослым, к себе самим, чтобы уяснить не детскую, а нашу свободу.

Целую, твой иеромонах Ианнуарий.

P.S. Прости за почерк: не пишу, а катаю, т.к. спешу.

2 мая 1979 г.

Продолжу, дорогой Сашок!

Не знаю, насколько тебя удовлетворяют мои письма. Самого меня - нет. Дело в том, что речь идёт действительно о неких "первофеноменах", которые, составляя одно нерасторжимое целое в жизни, не могут быть объяснены сами по себе, чтобы не повлечь за собой целый клубок новых проблем. Дёргая за одну нитку, тянешь и другие. Таково уж свойство всякого живого единства. Аналогия в релятивистской физике. Понять отдельно, что такое время или масса или что-либо другое, - невозможно. Отдельно всё это просто и не существует (в противоположность механическим взглядам ХVIII-ХIХ веков), нo и понять в целостном единстве всё тоже невозможно: это целое может лишь улавливаться интуицией, данной в опыте.

Так что ты, понимая трудность, стоящую передо мной, будь снисходительным.

Но вернёмся к нашей свободе. Если действительно верна наша интуиция при взгляде на ребёнка, то о свободе можно сказать, что она есть некое беспрепятственное выражение вовне своей собственной сущности, своего содержания. "Я хочу и делаю то, что я хочу и делаю, и я не могу хотеть и делать что-то другое". В этом "не могу хотеть иное, нежели то, что я хочу", в отсутствии рефлективных колебаний, неоднозначности, выбора, принудительности, - в этом и состоит вожделенная свобода, о которой мы вздыхаем, глядя на детей.

Раз и навсегда нам надо расстаться с определением свободы через её противопоставление необходимости: "свободно то, что не необходимо, не однозначно определено". Такое понимание свободы обычно, но явно несостоятельно. Уже св. Фома Аквинский опровергал его, указывая на софизмы, к которым оно приводит. Эти софизмы в применении к абсолютной свободе или всемогуществу Бога известны: если Бог безусловно свободен, может делать всё, что угодно, то Он может, например, стать злым, или уничтожить самого Себя, или уступить своё место диаволу, или ограничить Своё всемогущество и т.д. Этим нелепостям Фома противопоставил понимание безусловной свободы или всемогущества Бога как беспрепятственного, ничем извне не ограниченного осуществления Себя Самого, обнаружения Своего собственного существа. Но в этом и состоит искомая и обнаруженная нами в ребёнке общая идея свободы.

Свобода есть неподчинённость воздействию извне, действие только из себя самого, самоосуществление. Свобода совсем не есть возможность абстрактного "чего угодно", беспричинность, ничем не определённость. Да, внешне - именно не определённость, но зато она - полная определённость самим собой, самодостаточность самовыражения, единственное, что у меня есть.

Ещё раз: "я так хочу, потому что иначе я хотеть не могу, и даже мысли об ином хотении у меня возникнуть не может". Ребёнок играет не задумываясь о том, что он играет: он просто играет, потому что он играет. Это есть его единственно возможное сейчас состояние, ничем извне не определённое, никакого выбора и сомнений не имеющее, но не анархическое, а сосредоточенное и целиком внутренне определённое личным содержанием ребёнка. Он сейчас не может не играть. Разве применимо к этой ситуации понятие рабства (или господства)?

У блаж. Августина за 1000 лет до св. Фомы это выражено в афоризме: "Велика свобода - быть в состоянии не грешить, но величайшая свобода - не быть в состоянии грешить".

Я настойчиво призываю тебя вдуматься в это и прочувствовать это. Я выражаюсь невнятными тавтологиями, но на большее я не способен. Это действительно некая первичная данность, не сводимая ни к чему иному. Это всё равно как у материалистов: "Что такое материя?" "А это единственная существующая реальность, постигаемая в движении". "А что такое движение?" "Это форма существования материи" и т.д.

Можно спросить: но чем же это ребячье "хочу и не могу иначе хотеть" отличается от камня, который падает и не может не падать? Ответ будет столь же невнятен, сколь и самоочевиден. "Тем же отличается, чем ребёнок отличается от камня". Тайна этого отличия в личности, а тайна личности в свободе, а тайна свободы в личности и т.д. Если человек не ощущает отличие человека от камня не по набору физических, выразимых в науке признаков, но отличие радикальное, ни к каким научным описаниям не сводимое, то разговор, конечно, будет бесполезен.

Личность - вот тот данный и в то же время как объект непостижимый центр, в который всё упирается. Объяснить личность - всё равно что объяснить бытие. Личность - прорыв всякого объяснения, всякой природной заданности и в то же время - данность. Личность укоренена в реальности, и в то же время способна сознавать себя автономной. Здесь что ни фраза - парадокс. Личность - это парадоксальное ядро автономности, сознательного самовыражения и в то же время его контроля.

Потенциально я чувствую бесконечность своего содержания. Но пути самовыражения ограничены. Как это ещё уяснить?

Ну вот ещё одна скудная аналогия. Произведём замену: всё доступное моему сознанию бытие - большое предприятие, руководимое и разделённое на частные цеха и лаборатории. Всё пронизано единой мыслью. Моё частное благо, естественно, не может быть чем-то отличным от блага всего предприятия в целом, ибо я принадлежу сам этому бытию. Моё личное содержание, отличающее меня от всего остального, - быть заведующим определённой лаборатории. Это дано мне "от природы".

Итак, я - начальник лаборатории. В моём сознании множество творческих планов. Очевидно, что в отрыве от других лабораторий, от всего предприятия в целом и от его руководства реализация моих планов будет немыслима, да и сами планы грозят превратиться в анархические фантазии. Очевидно и то, что сама автономность, власть, мне данная, не безосновна: её основание и принцип - в руководителе предприятием. Он взял меня в сотрудники, он наделил меня властью и был причиной реализации моей потенциальной творческой автономности. Власть моя, как начальника лаборатории, не самобытна, но делегирована. А далее:

1) Осознав свою власть как безусловную автономность (гордость: я впал в гордыню), поняв её не как делегированность, а как самовластие, я впадаю в глубокое заблуждение, теряю представление о реальности, впадаю в конфликт с окружающей действительностью, страдаю от невозможности самовыражения, и всё это неминуемо кончается унынием, наказанием, безумием и крахом.

2) Осознав свою власть как некую мнимость, приписав полноту власти только начальству, я отказываюсь от творчества, стремлюсь стать пассивным медиумом воли вышестоящих инстанций, становлюсь добровольным рабом (но "рабом лукавым и ленивым" (Мф. 25,26), скрывшим свой талант в земле) - рабом необходимости, осознанной как внешняя сила. Как творческая личность, обладающая свободой самовыражения, я перестаю быть, и долго меня на работе не потерпят.

3) Прочувствовав небезосновательность своей власти, соотносясь с реальностью своего положения, я стремлюсь в активном сотрудничестве с вышестоящими и нижестоящими инстанциями осуществлять свои творческие планы, т.е. осуществлять своё предназначение быть хорошим завлабом.

Именно если понять, что моё личное содержание, моя самость и неповторимость состоят в том, чтобы быть хорошим завлабом (иного у меня просто нет и быть не может: это и есть моё сокровенное Я), - становится ясным, что свобода, достигаемая на пути беспрепятственного самовыражения, будет принадлежать мне только в том случае, если я откажусь от гордости (смирение) и от ленивой покорности (подвиг, творчество).

Конечно, на этом пути никаких препятствий я и не встречу, т.к. мой собственный интерес завлаба будет совпадать с интересом всего предприятия (ведь оно - единственно, как и лаборатория моя - единственна, неповторимая часть всего целого).

Никакой внешней необходимости здесь уже нет, если не понимать под необходимостью быть самим собой (свобода как осознанная внутренняя необходимость, - как это и понимается у Гегеля; отбросим слово "внутренняя", - и мы получим бессмысленную формулу материализма). Но "быть самим собой" назвать необходимостью - уже опасная игра слов, - т.к. это единственное, что мне дано, это осознание единственной истины. Противоположным может быть только "быть не самим собой" (утрата истины своего содержания, безумная попытка влезть в дела другой лаборатории или на место самого директора), что и ведёт к конфликту с появляющейся именно в этом случае "внешней необходимостью" (что и следует во избежание путаницы называть просто "необходимостью"). Противоположным может быть также "не быть самим собой" в смысле "не быть вообще" как личность (ленивый или трусливый отказ от самовыражения), что опять же ведёт к конфликту с реальностью.

Так я понимаю свободу. Состояние, противоположное свободе, называется отчуждением (столкновение с объективной необходимостью), имеющим разные аспекты (нравственный - грех; эмоциональный - страдание; физический - зло; завершение своё отчуждение находит в манифестации бессмысленности человеческого существования - в смерти).

Если я несвободен, то процесс перехода от несвободы в свободу называется освобождением или спасением (вот она связь: свобода - спасение (прим. моё)). Если не я сам себя спасаю, а кто-то это делает, то этот кто-то называется спасителем.

Теперь вспомним то определение Спасения, которое дано в V томе Философской Энциклопедии.

"Спасение (греч.                , лат. salus) - предельно желательное состояние человека, характеризующееся избавлением от зла - как морального (порабощённости греху), так и физического (смерти и страдания), полным преодолением отчуждения и несвободы. Спасение выступает как конечная цель религиозных усилий человека и высшее дарение со стороны Бога...

Наиболее радикальной противоположностью теистической идее спасения в новоевропейскую эпоху выступает социальная и техническая утопия, ставящая на место подаренного Богом трансцендентного сущего посюстороннее будущее, планируемое самими людьми, которые планируют при этом и свою собственную сущность. Утопический социализм ... нередко принимает внешние черты религиозного сальвационизма. В особенности это относится к крайне реакционным утопиям фашизма, в центре которых стоит образ "вождя", окружённый псевдомистическим ореолом носителя эсхатологического спасения. Подобная же имитация религиозной веры в "спасителя" характерна для идеологии современного китайского маоизма" (Аверинцев, 1970 г.).

Похоже на то, что мы рассматривали, что упоминали и разбирали во всех 1), 2), 3)...

А поскольку мы вернулись в самое-самое начало нашей переписки, то я предложил бы вспомнить, о чём там шла речь. Речь шла о спасении как снискании смысла жизни.

Смысл жизни мы обнаружили в гипотетической разумности, оправданной целесообразности жизни в абсолютном умысле. Несложные рассуждения привели нас к тому, что если смысл у жизни есть, то он должен быть 1) возвышающимся над метаморфозами объективной действительности (т.е. вечным), 2) быть основанием моей жизни, принципом бытия вообще (абсолютом); 3) быть мне объективно данным как нечто, 4) быть неотторжимым от моей жизни, субъективно переживаемой моей жизнью; 5) быть не продуктом моих измышлений и напряжений, а действовать во мне сам (т.е. быть истиной) - по сути дела это просто синтез 3) и 4) и 6) поскольку жизнь, даже осмысленная, понимается не как неподвижная цель, а как процесс, как путь, то и смысл понимается не как конечная точка в жизни, а как жизненный путь. - Абсолютное бытие как Жизнь, Истина и Путь.

В моём обычном состоянии ничего такого мне не дано, но может представляться лишь как желательное состояние.

Начиная рассуждать о свободе мы определяли также, что свобода есть 1) произвольный выбор цели и 2) беспрепятственное продвижение к цели, т.е. в общем свобода выявляет себя относительно цели как реализуемая целесообразность, разумность. И если мы цель перенесём извне (ибо это нас не удовлетворило) вовнутрь, если целью мы поставим саму нашу жизнь как реализацию нашего существа, самовыражение (что мы и проделали в последних письмах), то мы получим какую-то близость, если не сказать тождество свободы с прежде обсуждённой оправданностью, осмысленностью жизни. Это и понятно. Дёргая за одну нитку, тащишь весь клубок.

Итак: смысл жизни в освобождении, спасении, преодолении отчуждения, самовыражении, нахождении самого себя,... своего места в жизни...(прим. моё).

И здесь и там чисто абстрактно вопрос заострился на том, осуществим ли реально смысл жизни, достижима ли реально свобода, возможно ли спасение?

Свобода, смысл, блаженство, абсолютное благо - это всё разные грани одной и той же реальности (хотя бы пока мыслимой, умозрительной); как энергия и масса - аспекты одного и того же. Лишь от позиции зависит называть это Нечто так или иначе: само по себе оно - одно.

________________________________________

Бог открывается мне в моём личном сознании как принцип бытия вообще и моего в частности. Нет ничего, что не было бы охвачено Его всеприсутствующей реальностью или Его реальным всеприсутствием. Он Сам - сама реальность. Я сам со всем моим личным благом и свойственной ему автономностью - не слепое порождение слепого случая, а продукт сознательного самовыражения одной и той же реальности, какая обнаруживается и в камне и в червячке. Это - самоочевидность, которую невозможно разложить далее. То, что я называю и ощущаю как своё личное сознание - действие во мне всё той же реальности (в образе Логоса, сознания). Мне дана (делегирована) известная автономность. Я могу пользоваться ею себе на пользу, во вред или совсем не пользоваться ею.

Я могу, например, осознав свою неслучайность в бытии, обратиться к источнику своего существования, к Личному Богу - Бытию, войти с Ним в личные отношения творческого сотрудничества, которое само уже будет моим самовыражением и одновременно, через моё самовыражение Божественное самовыражение во мне. Поскольку Бог - начало и принцип не только моего существования, но и существования всякой твари, то, естественно, и всё сущее отселе не будет предстоять мне как что-то предметно чуждое. Всё будет исполнено общего со мною и с Богом (что будет уже одно и то же) смысла, всё войдёт в сферу моей обретённой свободы. Что бы я ни делал, чтобы я ни желал - всё это будет так и только так, и не иначе. Мне, как истинной скинии Бога Живого, и весь мир будет являться такой же скинией, осенённой, как и я сам сиянием Его славы.

Я могу отказаться от личного общения с Богом, могу забыть о Нём или не знать Его, но таким образом я теряю сознательную связь со своим же собственным содержанием. Разумеется, я не выхожу из сферы безличного отношения к Бытию (как и кошка или камень), но истинному самоосуществлению, как и Божественному самовыражению через меня, уже места не будет. Не получая реальной основы, моя личная потенциальность творчества будет метаться в неприкаянности, без должного определения разрастаясь подчас в безумные страсти. Моя природа и окружающий мир будут мне противопоставлены, лишь изредка обнаруживая для меня в себе что-то родное и близкое.

Я могу знать о Боге, но оставаться равнодушным к Нему, а следовательно, и к себе. Моя хата с краю, что будет то будет; это "сберегающие свою душу", которые по словам Спасителя её и потеряют.

Конечно, это грубейшие схемы, и действительность никогда не бывает такой простой, всё гораздо сложнее и многообразней.