Ленинград, 28 апреля 1979 г.
Вчувствываясь в предложенное определение свободы и размышляя над ним, мы не можем не прийти к выводу, что эта свобода практически осуществима в весьма скромных пределах. Хуже того, сама эта свобода не имеет абсолютного значения, так как эта свобода - всего лишь свобода выбора, а выбор предусматривает выбираемое. Значит с самого начала здесь свобода - именно несвобода. "Хочу выпить" (данное природное состояние) предшествует выбору "выпить или не выпить". Или наоборот, если в основе выбора лежит не активность, а пассивность: "я не хочу пить, но меня принуждают" предшествует выбору "подчиняться или отвергнуть принуждение". Об ограниченности путей реализации свободы воли (о свободе действия) и напоминать не стоит.
Вот анархисты, добиваясь свободы для своего произвола, совершают террористические акты (ограничивают чужую свободу), скажем, в самолётах. Общество, охраняя свою свободу (хотя бы воздушного передвижения) от их произвола, вводит меры предосторожности в аэропортах: производится паспортная регистрация пассажиров (невозможно инкогнито), проверка багажа (нарушаются права личности), в известных случаях может последовать и полный запрет передвижения по определённым маршрутам. Так свобода оборачивается несвободой. Примеров этому не счесть, начиная от революций и их последствий и кончая мелочами домашней жизни каждого человека. Твоими словами: так и хочется брякнуть "свободы не было и нет и не надо её". И, конечно, это - шутка. Пусть свобода, которую ищет человек на эмпирических путях своей жизни, куцая и относительная, она всё же реальность, с которой следует считаться ради своего же относительного блага. Просто надо быть рассудительным и осторожным, и не следует забывать именно относительный и диалектический характер этой свободы, и не следует ждать от неё блага абсолютного: реализация такой свободы всегда чревата своей противоположностью.
И это понятно само собой, не требовало даже столь пространных рассуждений. Всё дело в том, что человек, кроме того, что он - существо личное, ещё просто-напросто существо индивидуальное. Атом же (ин-дивидуум) только потому и атом, что он соотнесён со множеством других атомов, выступающих для него как чужие объекты. Твоя активность вызывает немедленное активное же сопротивление (результат ато-марности, отчуждения), порождающее страдание. У Гегеля где-то есть: соотнесённость субъект-объект (состояние отчуждения) имеет в действительности или в потенции только два модуса: Knechtschaft (рабство) либо Нerrschaft (господство). Так, свобода, которую мы до сих пор рассматривали, стремится к господству (над своей и чужой природой как объектами). В действительности господство отчуждения не устраняет и способно породить лишь новое рабство.
Нет, не такой свободы ищет моя душа. Я хочу свободы (абсолютной реализации моей личности) как полной независимости, в том числе независимости от навязанного мне выбора, то есть свободы именно как свободы, а не необходимости. Какими путями это может произойти? Не претендуя на полноту, вот несколько предлагаемых известных вариантов:
1) Регуляция субъект-объектных отношений на пути оптимальности, то есть приведение механизма природы в равновесно-гармоническое состояние (разумный эгоизм, коммунизм и т.п.). Поскольку это путь полного отрицания личности как принципа абсолютной свободы, - меня это не удовлетворяет. Даже смешно говорить об этом. Это путь узаконения отчуждения и несвободы, статистически оформленных.
2) Подчинение личности природе (человек по природе добр, назад к обезьянам, гармоническое "слияние" с природой, сотни вариантов руссоизма, ницшеанства, романтики). Совершенно наивная и ирреальная задача, скорее предмет для поэтических вздохов и анархических притязаний, чем предмет серьёзного внимания.
3) Непротивление. У Толстого - узаконение пассивного страдания. У буддистов более последовательно: умервщление источника несвободы (как они полагают, источника выбора, - воли. Личности как таковой для Востока не существует (они отождествляют её с природной волей, с хотением); это - таинственное самоистребление воли. Здесь свобода достигается ценой отказа от жизни. Жизнь полна страданий. Они делают странный логический скачок: жизнь - страдание. Значит от жизни надо отказаться. Логика элементарна, но в своей элементарности полна противоречий. Это не стоит труда показать, но сейчас я даже не хочу на этом останавливаться. Чтобы покончить с буддизмом, мне достаточно моего отвращения к смерти. Я хочу жить и иметь действительную свободу в жизни, а не от жизни. Каждому - своё.
4) Эллинистические рецепты (гедонисты, циники, стоики), общим знаменателем которых является отказ от этической оценки всего происходящего, бесстрастное равнодушие (атараксия). Страдание имеет своим коррелятом страх. Страх за себя, страх за других (жалость). Оборотная сторона страха - надежда на спасения. Свобода от страдания - свобода от страха, жалости и надежды. Её надо в себе воспитывать. Она - показатель достоинства человека. Логический (а часто и практический) предел такой свободы - культ беззаботного (гомерического) смеха и самоубийства. Европейский вариант буддизма, социально-географические узкие рамки которого слишком очевидны, чтобы его рецепты стали универсальными. Об этом хорошо пишет Аверинцев. Процитирую немного. Он рассуждает об античном Востоке и Западе.
"На пространствах старых ближневосточных деспотий был накоплен такой опыт нравственного поведения в условиях укоренившейся политической несвободы, который и не снился греко-римскому миру.
Чтобы схватить специфику ближневосточного опыта, полезно для контраста вспомнить античный идеал духовной свободы перед лицом гонителей - идеал Сократа. Идеал этот получил посмертное литературное воплощение в платоновской "Апологии". "Не шумите, афиняне... ", - каждый, кто читал это хоть один раз, запомнил прочитанное на всю жизнь. "Разоблачать" или "снижать" образ Сократа, развенчивать присущие ему черты редкого духовного благородства, лишать его места среди нравственных ориентиров человечества - дело не только несправедливое, но и тщетное: Сократ останется тем, что он есть. Совсем иное дело - прослеживать предпосылки такого свойства античной культуры, как её "пластичность". Афинский мудрец твёрдо знает, что его могут умертвить, но не могут унизить грубым физическим насилием, что его размеренная речь на суде будет длиться столько времени, сколько ему гарантируют права обвиняемого, и никто не заставит его замолчать, ударив по лицу или по красноречивым устам (как это случается в новозаветном повествовании с Иисусом и с апостолом Павлом). Когда Сократ невозмутимо берёт в руки свою чашу с цикутой - это высокий жест (слово "жест" употреблено здесь отнюдь не в смысле театрального, показного и постольку "ненастоящего" действия, но скорее как соответствие немецкому слову Haltung; то же относится ниже к словам "поза" и "осанка"); но излучаемая таким жестом иллюзия бесконечной свободы духа обусловлена социальными гарантиями, которые предоставляет полноправному гражданину свободная городская республика. Сохранять невозмутимую осанку, соразмерять модуляции своего голоса и выявляющие себя в этих модуляциях движения своей души можно перед лицом смерти, но не под пыткой. Ещё Сенеке на заре имперской эпохи разрешили собственноручно вскрыть себе жилы и в последний раз продемонстрировать зрелище "атараксии" - высокопоставленный стоик продолжал быть актёром, с согласия убийц доводящим до конца свою роль; но иудеи, которых в массовом порядке прибивали к крестам солдаты Веспассиана, или те малоазийские христианки, которых по неприятному долгу службы подвергал пытке эстет и литератор Плиний Младший, находились в совершенно иной жизненной ситуации. Что касается ближневосточного мира, то в его деспотиях к достоинству человеческого тела искони относились иначе, чем это допускало гражданское сознание греков. Даже приближённый персидского государя должен был простираться перед ним...; в случае опалы этот приближённый мог быть посажен на кол. Пророк Исайя... был заживо перепилен деревянной пилой. Такая казнь, как распятие, применялась в греко-римском мире к рабам и прочим неполноправным людям, но на Ближнем Востоке хасмонейский монарх Александр Яннай мог сотнями отдавать на распятие почитаемых наставников своего народа из числа фарисеев. Восточный книжник, мудрец или пророк, восточный вельможа, даже восточный царь ... все они хорошо знали, что их тела не гарантированы от таких надругательств, которые попросту не оставляют места для сократовской невозмутимости. Постепенно подобные нравы становились характерными и для Средиземноморья. Разгул пыток во времена Тиберия и Нерона, выразительно описанный Светонием и Тацитом, - только прелюдия. ...
В социальных условиях ближневосточный или византийской деспотии классическое античное представление о человеческом достоинстве оборачивается пустой фразой, а истина и святость обращаются к сердцам людей в самом неэстетичном, самом непластическом образе, который только возможен, - в потрясающем образе "Раба Яхве" из 53-й главы ветхозаветной "Книги Исайи", явившем собой для христиан подобие Христа ... "
Взглянул в текст через несколько страниц, и не удержусь от дальнейшего цитирования, - настолько близко это касается нашей темы. Тем более, что, как всегда у Аверинцева, - изложение здесь более апеллирует к интуиции, чем к философскому размышлению.
"... Между учениками Сократа был Аристипп Киренский, основатель гедонизма, учивший наслаждаться всем и не связываться ни с чем; в его руках философия превращается в искусство непринуждённого смеха, но последователь Аристиппа Гегесий по прозванию
("Убеждающий умирать") сделал из жизнерадостной доктрины чёткие выводы: цель жизни - свобода от страдания, а наиболее полную свободу от страдания даёт смерть. Рассказывают, будто слушатели лекций Гегесия спешили осуществить его учение на практике, так что лекции были прекращены по приказу Птолемея Филадельфа; если это придумано, то неплохо придумано - проповедь смеха и впрямь очень органично переходит в проповедь самоубийства. Ирония и добровольная смерть - две возможности, составляющие привилегию человека и недоступные зверю, - в своей совокупности являют предельную гарантию человеческого достоинства, как его понимает античность. В особенности гражданская свобода решимостью убить себя в нужный момент; слова римского поэта Лукана "мечи даны для того, чтобы никто не был рабом", по наивному недоразумению выгравированные якобинцами на саблях Национальной Гвардии, имеют в виду не тот меч, который направлен в грудь тирана, а тот меч, который поражает грудь своего владельца. Свобода Афин духовно утверждена в час своей гибели через самоубийство Демосфена, свобода Рима - через самоубийство Катона Младшего, Брута и Кассия.
По мнению Сенеки, осудить "насилие над собственной жизнью" - значит "закрыть дорогу свободы"; тот, кто открывает своей крови выход из жил, открывает самому себе выход к свободе. Понятно, что этот специфический запах крови, растекшейся по ванне, античная свобода приобретает только во времена цезарей. Однако, внутреннюю смысловую связь с нравственной возможностью самоубийства она имела искони.
Самоубийство при надобности становилось последним и завершающим жестом в той череде социально значимых жестов, которую представляла собою жизнь ""великого душою мужа". Социальной значимостью и оправдана подчас невыносимая для нас эстетизированность этого акта, который полагалось совершать предпочтительно на людях, сопровождая внушительной сентенцией. "Тразея уводит в спальный покой Гельвидия и Деметрия; там он протягивает обе руки, чтобы ему надрезали вены, и, когда из них хлынула кровь, кропит ею пол, подзывает к себе квестора и говорит: "Мы совершаем возлияние Юпитеру Освободителю; смотри и запомни, юноша".
Каким укором звучит замечание того же Тацита о заговорщиках, которые убили себя, "не свершив и не высказав ничего достопримечательного".
Нет ничего более противоположного образу Раба Яхве, как его описывает цитированная выше 53-я глава Книги Исайи: "Как овца, ведён был он на заклание, и, как агнец пред стригущим его безгласен, так он не отверзал уст своих". Это же молчание, этот же отказ от красноречия перед лицом смерти мы встречаем и в евангельском рассказе о суде над Иисусом. ... Когда суд "неправеден" и человек отчётливо видит свою незащищённость, когда слово всё равно не будет по-человечески расслышано, только молчанием ещё можно оградить последние остающиеся ценности. ... Для эллинов ... отсутствие красивых предсмертных изречений Учителя - просто глупость, доказательство невысокого духовного полёта новой религии. ..."
"Мы видели, как обстоит дело в мире античного язычества - в мире смеющихся богов и убивающих себя мудрецов, в мире героической непреклонности и философской невозмутимости, бескорыстной игры и бесцельного подвига; в мире, где высшее благо - ничего не бояться и ни на что не надеяться. Если мы приглядимся к этому миру попристальнее, мы заметим любопытную его особенность: по своей смысловой структуре он похож на круг, у которого нет центра. В самом деле, во главе эллинского Олимпа, как известно, стояли верховные "двенадцать богов"; но число двенадцать в общечеловеческой символике мифа, ритуала и таинства означает зодиакальный круг, описанный около некоего трансцендтрующего этот круг центра; двенадцать не сами по себе, но всегда вокруг Единственного (домы Зодиака вокруг Солнца, сыновья Иакова вокруг своего отца, апостолы вокруг Христа, наконец, паладины вокруг короля Артура или Карла и т.п.). Но вокруг кого собираться олимпийцам? В центре нет никого; ведь Зевс, "отец богов и людей", - сам всего лишь один из двенадцати. Свято место, вопреки пословице, оставалось пусто, и философы вольны были водружать в этой умопостигаемой пустоте свои абстракции "Блага" или "Единого". ... Что касается усилий религиозно настроенных философов, то история идеализма убеждает нас в полной возможности для абстракции оказаться объектом самых неподдельных мыслительных экстазов; чего абстракция не может, так это сообщить чувство конкретного обладания верховной ценностью.
Коль скоро верховной ценностью нельзя реально обладать, на место заинтересованности в абсолютном становится абсолютная незаинтересованность, т.е. в идеале свобода от страха и надежды - этическое соответствие того пустого центра, вокруг которого строится мир олимпийцев. Только так делается возможным идеал атараксии; только так и никак иначе. Ибо стоит представить себе, что всё обстоит наоборот: что человеку дано как дар и задано как задача конкретное обладание абсолютной ценностью, стоящей в самом центре ценностного круга; что обладание это можно навсегда обрести, но можно и безвозвратно утратить; что, следовательно, все поступки и все события в жизни человека и в истории человечества так или иначе соотносятся с перспективой абсолютного спасения или абсолютной гибели, приближая либо то, либо другое, и в этой перспективе получают смысл, неизмеримо перевешивающий весомость их пластического обличья, - коль скоро всё это представляется так, для этики и эстетики высокого жеста, отрешённого смеха и благородного презрения просто не остаётся места. Если только абсолютную ценность и впрямь возможно "стяжать", то не домогаться её ... со страхом и надеждой ... - уже не героическое величие духа, но скорее нечувствительность души, её "ожесточение".
Конечно, словосочетание "абсолютная ценность" - это наше, новоевропейское выражение; ранее христианство говорит на ином языке. Но как раз то, что слово "ценность" связано с меркантильным кругом представлений, совсем неплохо; соответствующие евангельские притчи тоже апеллируют к образам алчного стяжания. "Подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое найдя, человек утаил, и от радости о нём идёт и продаёт всё, что имеет, и покупает поле то. Ещё: подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошёл и продал всё, что имел, и купил её". ...
... Евангелие осуждает самую невинную заботу о завтрашнем дне. "Итак, не заботьтесь и не говорите: "что нам есть?", или "что пить?", или "во что одеться?". Почему, собственно? Никоим образом не потому, что состояние сосредоточенной озабоченности само по себе неизящно или низменно, или недостойно мудрого; образ купца как раз и есть парадигма такого состояния. Цель не в достижении принципиальной беззаботности по отношению ко всему вообще - беззаботности героической или кинической, или просто игровой. Цель, напротив, в полном сосредоточении ума и воли на одной заботе: как стяжать и сберечь "жемчужину"? По своему смыслу христианское "не заботьтесь" прямо противоположно эллинской невозмутимости. С точки зрения стоика или киника, нужды и потребности единичной человеческой жизни до того ничтожны, что о них не стоит беспокоиться даже человеку; с библейской точки зрения они до такой степени важны, что ими непосредственно занимается Бог в акте своего Провидения ...
... Чудо по определению направлено не на общее, а на конкретно-единичное, не на "универсум", а на "я" - на спасение этого "я", на его извлечение из-под вещной толщи обстоятельств и причин. Надежда на то, чтобы быть "услышанным" сквозь всю космическую музыку сфер и не быть забытым в таком большом хозяйстве, надежда не потеряться ("... а у вас и волосы на голове все сочтены ..."), - эта надежда в корне исключает философское утешение Марка Аврелия, призывавшего принять как благо именно затерянность в безличном ритме природы. Против стоической максимы "стремление к невозможному безумно" стоят слова апостола Павла: "сверх надежды надежда".
Так у С.С. Аверинцева. Думаю, что лучше его о невозможности, да и бессмысленности абсолютного понятия свободы вне христианства никто не писал. Свобода без веры в Бога - сомнительная мнимость. В лучшем случае это свобода смерти.
Перед последним штрихом в нашем определении свободы позволю себе ещё процитировать касающиеся сюда слова Гегеля, которыми он открывал свои знаменитые лекции:
"Религия - это та сфера нашего сознания, в которой решены все загадки мироздания, устранены все противоречия глубокой мысли, стихает вся боль чувства; она есть сфера вечной истины, вечного покоя, вечного мира ... Все многообразные формы и всё сложное переплетение человеческих отношений, деяний, наслаждений, всё то, что человек ценит и чтит, в чём он видит своё счастье, славу и гордость, - всё это находит своё высшее завершение в религии, в мысли, в сознании, в чувстве Бога. Поэтому Бог есть начало и конец всего. Всё исходит из этой точки, и всё возвращается к ней; Бог есть то средоточие, которое во всё вносит жизнь, одухотворяет и оживляет все формообразования жизни, сохраняя их существование. В религии человек ставит себя в определённое отношение к этому средоточию, которое поглощает все другие его отношения; и тем самым он поднимается на высшую ступень сознания, в сферу, которая свободна от всякого соотнесения с иным, полностью самодостаточна, безусловна, свободна и есть конечная цель самой себя.
Поэтому религия, как погружение в эту конечную цель, совершенно свободна и есть самоцель, ибо к этой конечной цели возвращаются все другие цели, и то, что ранее имело значение для себя, исчезает в ней. Ни одна цель не выдерживает противопоставления ей, и только в ней они находят своё завершение ...
Здесь сознание абсолютно свободно и само есть истинное сознание, ибо оно есть сознание абсолютной истины. Определённое как чувство, это отношение свободы есть наслаждение, которое мы называем блаженством; в качестве деятельности оно направлено лишь на то, чтобы свидетельствовать о славе Божией и обнаруживать величие Бога ...
Все народы знают, что именно религиозное сознание есть та сфера, где они обладают истиной, и в религии они всегда видели своё достоинство и праздник своей жизни".
(продолжу вскоре)
Свободное копирование
