[30 июля] 12 авг[уста] н. с.
После обеда вчера пришла Пашенька оч[ень] расстроенная: телеграфистку Стеценко и еще двух с нею перевели из тюрьмы в Ч.К. Это значит -- расстреливать!
С этой телеграфисткой -- странная история. Она стала списывать телеграмму, имеющую специально военное значение (о передвижениях войск). Когда ее спросили, зачем она это делает, -- она отвечала невпопад и глупо. Мне говорили другие ее сослуживицы, что контролер не выказывал намерений непременно сделать историю, но ее ответы поставили всю историю так, что пришлось дать офиц[иальный] ход. При обыске на ее квартире, говорят, по одним источникам -- нашли еще целый ряд таких же копий. По другим -- ничего, кроме царского портрета и кадетской фуражки брата. На все вопросы она отвечала: "Не знаю". Говорят, будто она сильно переутомилась. Кроме телеграфа изучала еще фельдшерское искусство при богоугодн[ом] заведении. Сначала выказывала странное равнодушие к своей судьбе...
Ее подруги и некоторые из сослуживцев приходили ко мне. На мои вопросы решительно заявляли, что Стеценко была беспартийная, ни с какой партией в сношениях не была, и все приписывают ее поступок -- легкомыслию. Почтово-тел[еграфная] среда очень заинтересована ее судьбой. Пашенька справлялась. Пронесся слух, будто ее пытают, чтобы выведать у нее, с кем она была в сношениях, но, кажется, это маловероятно. Потом она заболела, еще не оправилась, и вот -- переводят в чрезвычайку. Значит, сегодня ночью расстреляют. Другой с нею -- человек, который, говорят, стрелял при аресте. Про третьего не удалось узнать ничего.
Я решил сопровождать Праск[овью] Сем[еновну] к Порайко. Порайко -- председатель нашего губисполкома -- галичанин. Я думал, что это -- один из тех братушек, которые тучей летели в Россию на "классическую систему", а теперь также готовы служить большевизму. Но я ошибся. Передо мной был еще молодой человек, лет 30-ти, 32-х, хорошо говорящий по-русски, с не совсем правильным, но неглупым лицом; довольно, даже, пожалуй, вполне, интеллигентный и убежденный. В разговоре он прямо сказал, что знает мою точку зрения (я писал ему, что протестую против бессудных расстрелов), но не разделяет ее. Меры строгости нужны. У Стеценко найдены копии многих военных телеграмм, и есть большое подозрение в шпионаже. В конце концов он обещал проверить следствие, но сказал прямо, что если приговор уже состоялся, то сделать что-нибудь трудно. Он знает, что я называю казни бессудными, но тоже не согласен с этим: у Ч.К. есть особые следователи, но судит коллегия. Я попытался выяснить свою точку зрения: хотя бы и "коллегия", но коллегия следств[енного] учреждения, не проверяемая никаким судом. Я рассказал случай из практики полт[авской] Ч.К., когда дело приговоренного уже Чр[езвычайной] Ком[иссией] к казни удалось довести до рев[олюционного] трибунала, трибунал его оправдал, и этому приговору рукоплескали даже часовые-красноармейцы... Не знаю, убедительно ли это показалось товарищу Порайке, но мы ушли без надежды: очевидно, для Стеценко этот чудесный закат будет последним.
А в ней, по-видимому, проснулась жажда жизни. Ей принесли подписать протокол, и она его подписала, не читая. Теперь в этом раскаивается. Из этого протокола ей бросилось в глаза одно слово "шпионство". Вероятно, она призналась таким образом в шпионстве...
Как бы то ни было, из разговора с Порайко я вынес впечатление убежденности. Если это и тупость, то тупость всего большевизма, все дальше погрязающего стихийно в дебрях жестокости и неправильной политики. Нечто в этом роде я и высказал в разговоре с ним. Он пожал плечами. Дескать, остаюсь при своем.
Свободное копирование
