15 (28) июля
Утром мы еще все "под большевиками". Я просыпаюсь рано. Отворяю окна на улицу. Здесь все пока спокойно. Проходит милиционер -- человек довольно добродушный, который часто стоит на посту близ нашего дома. Он говорит, что на нашей улице было нападение бандитов, но жильцы сами, с помощью еще каких-то солдат, отбились. Другое нападение было на уголовно-розыскную полицию на Шевченковской. Это последнее нападение, очевидно, имело целью -- захватить дела о бандитах, которые теперь сидят в тюрьмах. Тут один из нападавших ранен и захвачен...
Это, конечно, мелочи. К таким вещам мы уже привыкли. Более надежные новости выясняются в дальнейшем. Проходящий опять мимо Натансон сообщает, что был в исполкоме, что там желали бы видеть Конст[антина] Ив[ановича], чтобы поговорить о мерах к охране города. Между прочим -- 8-й полк будто бы весь передался деникинцам. Очевидно, это имел в виду Дробнис, когда вчера говорил Константину Ивановичу: "До сих пор нас продавали в розницу. Теперь продали оптом". Бедняги, искренние из большевиков, должны теперь видеть, на каком шатком фундаменте держится их власть. Вот она -- геройская красная армия, "сознательно борющаяся против всемирного капитала за интересы всемирного труда". Теперь Полтава боится еврейского погрома. Для деникинцев тоже приобретение небольшое.
Ездил с Конст[антином] Ив[ановичем] (и Наташей) в исполнительный комитет и на вокзал. Известия тревожные: большевики арестуют и берут с собой заложников. Пришел живший одно время у нас Феоктистов (Евг. Фед.). Это -- бывший офицер. Теперь служит в городском саду. Ходит на работу в лаптях. В саду арестовали старшего садовника и сказали, что придут еще за двумя, в том числе, очевидно, за ним, Феоктистовым. Нужен ему временный приют. Арестовали Ив. Чубова (помощник врача) и еще человек 10 молодежи. Взяли 5 человек, служащих в с[ельско]-хоз[яйственном] обществе, в том числе Аню Имшенецкую и Попова. Зачем все это? Молодые люди прислали записку: "Нас везут на Киевский вокзал, чтобы расстрелять". Приходят жены и родственники "заложников". Дейтрих прибегала еще вчера... Семья богатого еврея Самоловского в тревоге. С него требовали 100-тысячную контрибуцию. Заявили, что таких денег нет. Надеялись, что еще есть время поторговаться. Теперь готовы заплатить, но не знают уже, куда кинуться. Приходила жена Воблаго, бывшего полицейского. Он уже был раз арестован. Теперь пришли с обыском, ограбили. Взяли тысяч 8, забрали вещи и самого Воблаго. Взяли зачем-то старика 63 лет Смирнитского. Вообще -- хватают многих. Зачем? "Это, вероятно, материал для красного террора" -- эта мысль невольно приходит в голову...
Едем в "исполком". Застаем Алексеева. Вид у него утомленный. Суета страшная. То и дело входят с спешными делами, то и дело трещит телефон. Там потеряли свою войсковую часть. Тут нужно подписать приказ об освобождении 150 красноармейцев... "Тот напился пьяный, тот с бабы платок сорвал"... Оставить их в тюрьме, -- деникинцы расстреляют. Судить некогда. Алексеев после короткого размышления подписывает... А я думаю: сколько тут прямых разбойников и нет ли среди них известного мне Гудзя.
Алексеев говорит, что из заложников, во-1-х, не расстреляют никого, во-2-х, что, вероятно, и в Киев не заберут, а просто отпустят с вокзала или с промежуточных станций. Но все-таки советует поехать на вокзал. Там еще особый отдел, поговорите с Гариным и Шипельгасом. Впрочем, лучше с Гариным. О Шипельгасе он отзывается очень нелестно.
Прощаемся. "Не поминайте нас лихом", -- говорит Алексеев немного растроганным голосом. Я должен признать, что он все-таки действовал в сторону человечности. На лестнице встречаю Сметанича. Озабочен. С обычным меланхолично озабоченным видом он сообщает, что семья его остается здесь... Теперь нам же предстоит задача -- охранять семьи многих большевиков от деникинских эксцессов.
Выходим. Оказывается, какой-то "товарищ" захватил нашу лошадь, чтобы перевезти свои вещи. Через некоторое время приезжает. Вся пролетка загружена беспорядочно набросанными вещами: тут пиджаки, штаны, пальто. У крыльца множество красноармейцев; они не стесняясь говорят, что это наверное вещи, отнятые у буржуев...
Едем на Киевский вокзал; вся улица загружена идущими и едущими. На телегах везут всякое барахло: даже мебель с реквизированных квартир!.. Идут красноармейцы нестройными толпами, на рысях проезжают верховые...
На вокзале долго ходим, разыскивая особый отдел. Встречаем Дробниса. Как всегда угрюм и неприветлив. Он туг распоряжается. Насчет арестованных и разговаривать не желает. Ручается, что никого не расстреляют, но увезут с собой. Это необходимо. Посылает какого-то молодого человека, чтобы узнать про особый отдел, но тот вскоре возвращается не найдя.
У рельсов стоит поезд, расписанный безобразными фигурами. "Прежде и теперь". Барин, поп, буржуи торжествуют, мужик истомленный идет за сохой. "Теперь" те же буржуи и попы -- унылые и сконфуженные. Все это -- аляповатая и отвратительная мазня. На вагоне надпись, извещающая, что тут же редакция газеты... Это вагон -- Стеклова-Нахамкеса, большевистского Меньшикова, пишущего походя и всюду и так же, как и Меньшиков, сегодня утверждающего то, что отрицал вчера.
Толкотня и суета невероятные. При нас отходит один поезд, нагруженный людьми. Места берутся чуть не с бою. Жена Чугая сообщает Косте, что она на вокзале со вчерашнего дня. Все не может попасть. Бедняга вдобавок беременна.
Мы идем по рельсам дальше. Навстречу опять тихо движется поезд, с южного вокзала. Люди стоят кругом на приступках паровоза с винтовками. Находим, наконец, человека, который может нам объяснить об арестованных: 5 вагонов отправлено в ночь, -- два классных и 3 теплушки с арестантами. Тут, наверное, и заложники и другие арестанты, которых не сочли возможным отпустить. Отправлены они при штабе Егорова. Хоть это дает надежду, что их по дороге не расстреляют.
Возвращаемся. Движение к вокзалу еще гуще. Тяжело пыхтят грузовики. Много солдат едет на крестьянских телегах. У мужиков, приезжавших в эти дни в город, отнимали возы и лошадей. Поэтому последние дни базары пусты... Далее -- встречаем кавалерию, -- это уже настоящая боевая армия с фронта. Одета в самые фантастические костюмы. Тут и казацкие папахи, и немецкие шлемы, и черкески, и казакины, вообще разнообразие самое живописное. Уже около Александровского сада -- движение ускоряется. Местами отряды скачут рысью... люди оглядываются назад... Не отступление, а бегство.
Вечером часов около 11 (по-новому) кругом нас слышна стрельба. Где-то недалеко трещит пулемет. Совсем близко раздаются выстрелы. Раза два с треском над нашей улицей разрываются бомбы... Мы запираем ставни...
Через час все стихает... Приходит даже Як. Кондр. Имшенецкий. Возвращается Костя, ходивший по делам. Он тоже был и у Имшенецких. Шел по улице, вдоль которой стреляли. Нарочно не ускорял шага. Его обогнал разъезд, впереди ехал офицер. Спросил, есть ли в городе большевики? Получив ответ, спокойно поехали дальше...
Приходит невольно в голову, что многие большевики не успели уехать... Начинается новая страница междуусобия. Что-то принесет она?
Свободное копирование
