Дневник (1917-1921) - 117

19 июня (2 июля)

Вчера оказалось, что почти все учреждения эвакуированы. Немировский и Дубенский, члены губтюкара, своей властью распустили арестованных в тюрьме, арестантских ротах и чрезвычайке. Я проходил мимо чрезвычайки часу в третьем. У подъездов коменданта и особого отдела стояли часовые, между обоими этими подъездами пространство по-прежнему загорожено, но из-за решеток в окнах нижнего этажа, откуда прежде смотрели на меня (а иногда кланялись) заключенные,-- теперь была пустота.

Ко мне приходил Ревуцкий, бывший начальник при гетмане казаков или гайдамаков, которому ставили в вину, что это он разогнал совет рабочих и солдатских депутатов при гетманском перевороте. Его дело было вообще плохо: один из первых кандидатов к расстрелу. Теперь он на свободе, пришел благодарить меня. Я собственно старался всячески удержать бессудные расстрелы вообще; это правда. Но что удалось сделать, -- Бог его знает. И вообще неизвестно, что именно тут действовало. Пожалуй, все вообще складывалось для Полтавы благоприятно, в том числе личный состав большевистских заправил (Дробнис, Алексеев и некоторые другие). Много сделал Егоров.

Мы не успели разговориться с Ревуцким, как прибежал какой-то высокий молодой человек с известием, что Ревуцкому необходимо исчезнуть, так как его опять ищут. Мы расстаемся. У меня осталось только мимолетное впечатление: довольно интеллигентное, приятное, сильно истомленное лицо...

Говорили, что у большевиков дела поправляются. Уехавшим в Лубны заведующим подотделами посланы телеграммы вернуться. Но это, по-видимому, только личные распоряжения: учреждения с делами пока не вернутся.

Ко мне явилась сегодня жена Плевако. Мужа, отпущенного вчера, арестовали опять. Ей сказали, что военно-революционный трибунал будет заседать сегодня. Отказываются вызвать свидетелей. Нужно ехать хлопотать, чтобы свидетелей все-таки вызвали. Подъезжаем к трибуналу. У лестницы внизу встречаемся с Немировским, Дубенским и Сметаничем. Спрашиваем: где военно-революционный трибунал? Оказывается -- здесь. Члены его Сметанич, Ганенко и Шмелев. Я обращаюсь к Сметаничу. Он отвечает, что свидетелей не вызовут... Но ведь это значит большая вероятность осудить невинного. А ведь вы знаете старое правило: лучше оправдать 10 виновных, чем осудить одного невинного.

-- При классовой борьбе мы этого не признаем. Мы считаем, что наоборот.

Разговаривая, мы входим внутрь. Через некоторое время Сметанич приглашает меня в комнату своего отдела. Там уже сидит Немировский, который пишет на отдельном листке какое-то довольно длинное объяснение, Дубенский и еще несколько лиц. Сметанич продолжает разговор со мной. На его красивом лице, с интеллигентным выражением и грустной полуулыбкой -- всегдашнее немного загадочное выражение. Хотелось бы поверить ему, что он говорит искренно, но... не верится. Он говорит, между прочим, что "пришел в ужас", прочитав газетное известие о нападении на меня, что это наверное сделали бежавшие из тюрьмы... Он это последнее говорит таким тоном, точно это какой-то аргумент против меня. Но еще несколько минут назад он же говорил, что бандитизм "для нас" не опасен. Он не идет против советской власти... А оберегать безопасность обывателя -- дело весьма второстепенное (не этими словами). Опять грустная полуулыбка и уверение, что он против казни бандитов. Мне невольно вспоминается полнейшее равнодушие его при моем рассказе об убийстве Кучеренко Гудзем и Кравченко. Он говорит еще о том, что нельзя теперь оставаться нейтральным, что за эти 2╫ года положение выяснилось. Когда бывало, чтобы дети сходили с ума. А он знает случай, когда с ума сходили 8-летние мальчики... Я отвечаю, что сходить с ума дети, конечно, теперь могут, но это не значит, что они также могут разбираться в партиях. А что могут быть нейтральные,-- так вот вам: я нейтральный. Он выражает недоверие: я ближе к ним, чем к деникинцам. Я говорю этим людям совершенно прямо, что я, конечно, не деникинец и не знаю, как они будут держать себя. Это дело, может быть, близкого будущего. Но я вижу, в чем я глубоко не сочувствую большевикам. Он начинает доказывать, что большевизм не только разрушает, но и творит. Приводит в пример "правотворчество". Образованы трибуналы и народные судьи. Мы боремся с чрезвычайками, и, как видите, в Полтаве не было таких жестокостей, как в других местах[1]. Я опять вижу печальную полуулыбку и невольно вспоминаю Сподина и других. Он был сам в чрезвычайке и весь был проникнут духом чрезвычайки... И опять мне кажется эта приятная, тонкая полуулыбка завесой... Что скрыто за ней?.. И сколько таких интеллигентов у большевизма.

Под конец разговора -- неожиданность. Он говорит мне, вернувшись от телефона, -- что он всюду спрашивал про Ганенка и Шмелева, но нигде не мог узнать, где они? Ждать мне, может быть, долго. Он обещает передать товарищам мои слова...

-- Значит, вы передадите вот что, -- говорю я и повторяю свою просьбу и просьбу жены о том, чтобы это был суд с возможностью опросить свидетелей и т. д.

-- Да, передам... -- говорит он. -- Обещаю вам даже более: сам присоединюсь к этому.

Я прощаюсь и ухожу, унося то же впечатление в душе. Перед этим Сметанич пригласил тов. Немировского в отдельную комнату, где его допросит следователь. Дубенский ожидает того же. Но когда я подъезжаю домой, мимо как будто проезжает Немировский. Значит, его не арестовали...

Когда я отошел от крыльца трибунала -- кто-то проехал мимо и приветливо раскланялся со мной. Я вглядываюсь и вижу... Берковского, "живущего по закону Кармы". Мне показал один из чрезвычайников его дело. Был арестован в Харькове. Сидя там, вошел в доверие двух, тоже сидевших бывших офицеров, которых уже хотели выпустить. По его доносу -- они не выпущены и произведено много новых арестов. Получил благодарность и... попал в особый отдел...

Часов в 10 ╫ вечера ко мне вошел Немировский в сопровождении тюремного смотрителя. Оказывается,-- он арестован и предается военному трибуналу за то, что освободил арестованных. Жена, которая пришла вслед за ним, опасается, что они назначат скорый суд. Я написал записку Егорову, в которой сообщил, что арестован такой-то за то, что, получив общее и неопределенное распоряжение коллегии, -- освободил всех политических. Родные опасаются роковых случайностей, так как Ил. Ос. Немировский противодействовал бессудным расстрелам чрезвычайки и есть основания опасаться личных счетов. Родных бы очень успокоило, если бы командующий войсками показал как-нибудь, что ему известно об этом аресте и что он интересуется делом И.О. Немировского.

Егорова не застал. Уехал на пролетке, "значит, не в штаб, а в город". Отец его (Василий Трофимович) и сестра уехали еще вчера совсем из города. Меня встретили во дворе студенты Капнист и Хабур, и я передал им письмо. Они обещали передать его, как только Егоров приедет. Когда мы разговаривали, к солдату, находившемуся около колясок, прибежал другой и сказал торопливо, что приказано готовить машины... Издалека доносятся порой выстрелы... Впрочем, в городе спокойно.

20 июня (3 июля)

Сегодня должен был состояться суд военно-революционного трибунала над Немировским (нечто вроде прежнего военно-полевого суда). Приходила Пашенька. Просила написать по прямому проводу телеграмму Раковскому, копия Биванову. Я написал, хотя почти уверен, что казни быть не может (а военно-революционный трибунал знает только смертную казнь или оправдание). Сердиты они особенно за то, что отпущен Ревуцкий, но так как это сделано в то время, когда сами они были охвачены паникой и отдавали общие и неопределенные приказания, то это обвинение не ставится. Обвиняют в том, что уже на следующий день, когда паника стихла, он освободил хулигана Греся, приговоренного к смертной казни за бандитизм, и еще одного.

Узнал, что среди расстрелянных 28-го был и один "политический". Это -- Кузубов. Это, правду сказать, был злой черносотенец, который в 1906 году побил на улице палкой Д. О. Ярошевича в то время, как его приятель, отставной офицер, стоял тут же с полуобнаженной шашкой... Кроме того, это были погромщики, которые вели постоянную агитацию. Говорили, что после инцидента Филонова[2] эти два погромщика приходили в мою квартиру. Но в последнее время он был уже психически болен и находился в лечебнице. Говорят, жалкий бедняга валялся в ногах, умолял пощадить его. Потребовали веревок. В психиатрической больнице в этом отказали и протестовали против казни над сумасшедшим. Когда я заговорил с отвращением об этой казни, -- Сметанич сказал, что им со всех сторон говорили: почему вы не расстреляете Кузуба?.. Очевидно, -- у них и у нас разное восприятие: я со всех сторон слышу только возмущение даже со стороны тех, кто с отвращением относился к погромной деятельности Кузуба.