Дневник (1917-1921) - 101

[1] Историк, известный общественный деятель, издатель С. П. Мельгунов (1879--1956) в первые годы после Октябрьской революции арестовывался многократно. Первый раз -- в сентябре 1918 года, затем в ноябре того же года. В. Короленко обращался к X. Раковскому по этому вопросу; за освобождение С. Мельгунова боролись и многие известные деятели: В. Д. Бонч-Бруевич, К. И. Ландер, А. В. Луначарский, В. Н. Подбельский, Д. Б. Рязанов, В. М. Фриче и др. (подробнее см.: С. Дмитриев. По следам красного террора.-- "Наш современник", 1991, No 1, с. 142--155).

[2] И. П. Белоконский (1855--1931) -- публицист, прозаик, земский деятель, занимался статистикой. Был близок к народникам, в 1879 году арестован и в 1880 году сослан в Сибирь (Красноярск, Минусинск). На этапе познакомился с В. Короленко, переписка с которым продолжалась около сорока лет. В 1900-х годах был близок к "Союзу освобождения", затем к партии кадетов. После 1918 года И. Белоконский отошел от литературной работы.

[3] В письме от 20 марта 1919 года В. Короленко писал X. Раковскому: "Прежде всего о "неблагонадежности". Теперь она у вас называется "контрреволюционностью". <...> Она -- средство глупое, бесцельное и глубоко безнравственное, так как судит и карает не за поступки, а за "образ мыслей". <...> Когда людей сажают в тюрьму только за то, что они хлеборобы, или за то, что они монархисты, то я считаю это посягательством на ту область, которая должна оставаться неприкосновенной, с чем можно бороться лишь убеждением и положительной деятельностью, но не карой. Карать можно лишь за поступки, а не за мысли. <...>

Далее: с кем или с чем вы воюете? Достаточно ли того, чтобы данный человек принадлежал к буржуазии или к хлеборобам, чтобы объявить его врагом народа, поставленным вне закона? Очевидно, недостаточно. <...> Иначе это будет не борьба за идеи и за новый уклад жизни, а звериная свалка. Если бы у нас была независимая печать <...> то Вы бы узнали, сколько по разным чрезвычайкам, особенно уездным, томится людей только за "звание" или за убеждения. Сколько льется слез <...> сколько это вызывает недоумения, сочувствия к жертвам и даже негодования в самой широкой простой среде. И <...> из этих слез, вздохов, суждений, как из незаметных испарений, накопляются грозовые тучи. <...>

Почему я -- не большевик и даже выступающий против большевизма -- пишу все это? Вот почему. Приглядываясь к происходящему, я ниоткуда не вижу того, что мог бы признать настоящим, правильным, верным. Все партии несут односторонность, ослепление, жестокость. <...> Пока среди людей растет только озверение и свирепость. <...> И никто из вас, взаимно враждующих, этого не хочет как следует увидеть. Всем только бы победить противника. Это как в этой войне: не догадались, что проиграли все, в конце концов, даже победители. Мы, может быть, близки к таким страшным бедствиям, о которых нынешнее положение далеко еще не дает полного понятия. <...>

Еще два слова. Тюрьмы и чрезвычайки у нас перегружены. Когда-то один жандармский генерал <...> показал мне целый сундук, наполненный доносами, и сказал: "Мы не можем не давать им хода. Мы сами во власти доносчиков". Подлейшее из бытовых явлений -- охочий донос -- действует во все времена при бессудности и произволе. И те самые охочие люди, которые прежде доносили жандармам, часто теперь доносят чрезвычайкам. <...> Но нет ничего опаснее, как очутиться во власти доноса. А ваши администраторы уже в значительной степени попали под эту власть. И это опять опасно для вас самих.

Говорят, что скоро откроет свои действия революционный трибунал. Говорят, предстоят расстрелы. Берегитесь этого средства. Виселицы не помогли Романовым, несмотря на 300-летние корни.

В политической борьбе казни вообще недопустимы, а их было уже слишком много. Жестокость заливает всю страну, и все "воюющие" на внутренних фронтах в ней повинны. Вы, большевики, не меньше других. <...> А вот если бы нашлась сторона, которая сказала бы: довольно жестокостей, довольно мести. Мы не мстим политическим противникам, а только боремся с ними в открытом бою, -- то это прежде всего поразило бы всех. Это было бы ново, и это показало бы поворот, на который способна только сила, сознающая себя и свои задачи.

Боюсь, что это утопия... Постарайтесь хоть ограничить, насколько возможно, применение казней. Я когда-то боролся с казнями, ставшими "бытовым явлением", при царской власти. И теперь продолжаю следить за этим явлением. И должен сказать: такого разгула казней, подчас ничем, да, ничем не оправдываемых, я никогда себе не представлял.

Если бы Вы захотели и смогли положить предел хотя бы этому разгулу политических казней, -- это было бы новое, истинно разумное и истинно полезное человеческое слово в страшной свалке, которою охвачена вся Россия и от которой она погибает <...>" (Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (РГБ), ф. 135, разд. 11, карт. 16 а, ед. хр. 63, лл. 1--4. Письма В. Короленко к X. Раковскому опубликованы с разночтениями в "Вопросах истории", 1990, No 10).

[4] Третий раз С. Мельгунов был арестован в марте 1919 года. Жена С. Мельгунова вновь обратилась за помощью к видным общественным деятелям, в том числе к В. Короленко. Тот немедленно написал письмо X. Раковскому. "Помните, я раз писал Вам об аресте С. П. Мельгунова в Москве. Вы тогда ответили, что, по справкам, среди арестованных его фамилия не значится. Это было верно: к тому времени он был уже отпущен. Но вчера я получил известие, что он арестован опять. Не знаю, какие преступления на него возводятся в смысле "неблагонадежности". Но думаю, и даже уверен, что они не могут быть серьезны. А арест его -- дело очень серьезное: он душа кооперативного издательства "Задруга", около которого существует много литературных работников и работников печатного дела. <...> Не благодарю специально за приостановку бессудных казней, так как уверен, что Вы сделали это в интересах справедливости и самого большевистского правительства. Во всяком случае -- это было нужное и хорошее дело со всех точек зрения". -- Письмо от 15 апреля 1919 года (ОР РГБ, ф. 135, разд. 11, карт. 16а, ед. хр. 63, л. 15).