Дневник (1917-1921) - 9

23 февр[аля]

Закончился процесс Манасевича-Мануйлова[1]. Темный делец, сыщик в рокамболевском стиле, о котором итал[ьянские] газеты рассказывают удивительные и мрачные истории с сыском и политическими убийствами (он был командирован с особыми поручениями по сыску в Италию), похожие на роман, а русские -- давно разоблачали грязные шантажные проделки; в посл[еднее] время -- правая рука первого министра Штюрмера. Долго его не могли предать суду: то назначали суд, то снимали самым скандальным образом, скандализуя "самодержавие", п[отому] что эта игра велась под прикрытием "высоч[айших] повелений". Наконец предали и осудили, причем даже прокурор говорил, что "приподнята только часть завесы -- только угол ее... Много лиц, много тайных пружин остались для нас скрытыми. Это дело только одно звено позорной цепи" ("Р[усские] вед[омости]", 19 февр., 1917, No 52). И тот же прокурор отметил близость этого давно ведомого шантажиста к Штюрмеру. Он заявил прямо: Мануйлов действовал в комиссии ген[ерала] Батюшина по пору[чению] Б. В. Штюрмера.

Нет теперь в России человека, на которого бы обрушилась такая подавляющая глыба позора, как этот недавний первый министр. В разговоре с сотрудниками "Петр[оградской] газеты" -- бедняга запросил пощады. Дайте, дескать, отдохнуть и одуматься. Да, эти люди в надежде на самодержавие шли старыми путями, не замечая, что если самодержавие еще может защитить их от суда и ответственности, то уже бессильно защитить от позора. Они очутились в положении того толстовского (Алексей Толстой) генерала, который на пар[адном] приеме очутился без штанов. Они очутились в таком виде на открытом месте, где их видит вся страна. И никто, никто не может прикрыть их наготу... {"Давал ли я или нет поручения Мануйлову (ответил Штюрмер корреспонденту "Петр[оградской] газеты" на вопрос по поводу этого прокурорского заявления) -- не нахожу возможным ответить. Слишком душа наболела, слишком измучился. Многое, многое хотелось бы сказать. Но нужен отдых, забвение от всех пережитых мучит[ельных] треволнений. Действительность так мрачна, что хочется хоть какого-нибудь просвета. Как из душного склепа хочется на чистый воздух, забыться от этой действительности, похожей на кошмар. Дайте отдохнуть, потом уже спрашивайте, о чем хотите" ("Киевская мысль", 1917, 21 февраля, No 52). -- Примеч. В. Г. Короленко.}

Генерал Батюшин тоже сильно скомпрометирован этим делом. Он получил особые полномочия по надзору за банками, и оказалось, что в руках этого военного генерала, представителя специфически сильной власти, -- комиссия стала очагом шантажа. Мануйлов действовал в согласии с каким-то пом[ощником] прис[яжного] пов[еренного] Логвинским (кажется, брат военного члена комиссии), у которого в связи с делом Мануйлова произведен обыск, и он "освобожден от обязанности члена комиссии". Оказывается, что этот "член ком[иссии] по особому надзору за банками" недавно приобрел в Москве дом за 300 т[ысяч]. Другой член той же комиссии, полк[овник] Резанов... назначен во Владивосток. Говорят, что все дела, возбужденные комиссией ген[ерала] Батюшина, передаются для дальнейшего расслед[ования] гражданским властям {"Киевская мысль", 21 февраля 1917. -- Примеч. В. Г. Короленко.}.