Дневник (1898-1903) - 9

26 окт.

Любопытно: Клопов внушает вел. князьям, что они "должны действовать", "должны приносить пользу России" и т. д. На это будто бы Ал. Мих. отвечает ему: "мы-бы рады, но ведь мы ничего не можем. Вот по морскому делу я знаю, по военному тоже. Все мы также понимаем иностранные дела, и вы видите, каким уважением государь пользуется за - границей. Но во внутренних делах мы решительно ничего не смыслим и если - бы я, напр., стал возражать хоть Витте, {С. Ю. Витте, изв. госуд. деятель, в то время министр финансов.} -- он меня тотчас-же собьет, как ребенка на уроке. А ведь и государь учился со мною, и он знает то-же, что я..."

Без сомнения, все это уже известно министрам, так-как, конечно, Клопов пред'являл "высоч. повеление" о производстве исследования (в том числе напр. Казанскому губернатору Полторацкому). Хорошо и положение  министров: частное лицо ходит к государю уверять, что его министры -- гнусные обманщики, намеренно скрывающие от него истину. Между тем... намеренно-ли, и знают-ли они ее сами? Что ложь окружает государя кругом -- это верно. Но это ложь особого рода, складывавшаяся исторически, стихийно, из условностей, из обрядов, из бюрократической эволюции, из безсознательного подчинения установившемуся "порядку управления". Эта ложь -- своего рода крепость, камни которой уже давно покрылись мхом. Принято думать, что ничтожная часть России -- закрывающая для государей остальную Россию -- состоит из отдельных лиц, сознательно преследующих известную политику. Между тем, при всем своем ничтожестве -- это все таки исторический пласт, обладающий своей собственной формой и силой давления, сплющивающей всякую личность по своему шаблону. Может быть, один Победоносцев и Витте могут считаться действительно ответственными за то, что там происходит. Зато, вероятно, первый -- убежденный изувер, второй -- действительно очень умный, незаурядный человек. Остальные -- ничтожества, принявшие быстро ту форму, какая требовалась средой. Горемыкин {И. Л. Горемыкин, министр внутр. дел.} -- сам законник и "подававший надежды" в этом смысле,-- сначала стал Пилатом законности, а теперь уже, с ужасом (может быть, вполне искренним) говорит о ней, как о самой опасной вещи. Мин. путей сообщения -- Хилков {М. И. Хилков, министр путей сообщения с 1895 по 1905 г.}, благодушный мечтатель, искавший в Америке счастья, а может быть и свободы,-- теперь сразу принял обще-министерскую окраску и не в состоянии бороться даже с путейским воровством. Ермолов {А. С. Ермолов, министр земледелия.} -- написавший книгу о современном положении России, в которой высказал совершенно определенные взгляды,-- теперь ничем их не выразил и покорно несет общее презрение всей России за ничтожество своей деятельности, на которую возлагалось столько ожиданий... И все потому, что всякий держится за портфель и боится только случайной немилости царя или верной немилости "среды", если он проявит какую - нибудь оригинальную и резкую черту.

Кого они обманывают, в самом деле, когда их тоже всякий обманет. Лишь бы этот всякий говорил, что -- "все обстоит благополучно" и ничто не грозит их портфелям и их министерским самодержавиям. А под ними -- такие-же несчастные самодержцы, начальники департаментов и т. д., по нисходящим ступеням... Недаром Щедрин говорил: самодержавный образ правления, это тот, когда страна управляется столоначальниками. В самом деле: -- губернатор -- опять самодержец в своей губернии, самодержец до такой степени, что Баранов {Н. М. Баранов, нижегородский губернатор.} напр. создавал свои собственные суды, Вятский губернатор в голодный год об'явил свою собственную сепаратную таможенную политику и на границе поставил таможенные кордоны. И опять таки каждым губернатором ворочают приближенные, которые сами ежеминутно все таки трепещут и приспособляются...

И когда теперь начинает в России пробиваться какое-то сознание, что все это смятение, вся эта смута отдельных самодержавии может быть приведена в порядок лишь возвращением прежде всего к какому-нибудь единому самодержавию, т. е. к закону; когда начинают напоминать, что закон -- есть кристализованная воля монарха, которой все должны подчиниться; что монархический образ правления не должен быть смешиваем с восточной деспотией, -- то весь этот хаос отдельных самодержавий приходит в движение и тревожится. И пожалуй -- недаром. Деспотия борется теперь у нас с монархией -- и это сущность начинающегося исторического периода. Но люди сколько нибудь проницательные не могут не видеть, что на установлении "монархии неограниченной" дело остановиться не может. Логика событий пойдет дальше. В самом деле. Пусть дело дошло до того, что наконец законом в России действительно стала воля единого монарха, и отдельные губернские и уездные самодержцы приведены к повиновению. Хорошо. Но тогда не вступят-ли тотчас-же в конфликт две "воли монарха". Одна -- кристализованная воля всех пред'идущих монархов, лежащая в своде законов Российской Империи, -- а их так много. Другая -- личная воля данного монарха, как индивидуума, которому в то или другое время приходят в голову те или другие желания. Он -- человек, он может чувствовать симпатии и антипатии, на него могут воздействовать те или иные лица (вспомним приключения с Назарьевым, с картиной Репина {Речь идгт вероятно о картине Репина "Иоанн Грозный и его сын Иван" (Третьяковская галлерея) написанной в 1885 г. и снятой с выставки по повелению Александра III.} и многое другое, что описано раньше). Как быть, если личная воля монарха, воля данной минуты -- идет в разрез с писанной, об'явленной волей "закона"... "Закон выше меня" -- говорит Александр I у Толстого (в "Войне и Мире"). Это в устах Александра только удобная фраза. Но ей предстоит стать фактом: нужно, чтобы "кристаллизованная воля" русских монархов, т.е. то, что об'явлено во всеобщее сведение "в установленном порядке" -- стало выше колебаний индивидуальной воли того или другого монарха, не принявшей формы закона. А тогда значит нужно, чтобы, в случае столкновений этих двух "волей" -- русский гражданин отвечал: "Я, ваше величество, стою за ту волю вашу и ваших предков, которую они об'явили через сенат, а вы не отменили. Во имя этой вашей воли я противлюсь вашему капризу"... А это уже начало чисто конституционное. Затем эта "кристаллизованая воля" может потребовать и компенсации за свое нарушение. Министры будут прикрываться "личными приказаниями". Отсюда ответственность министров.

В этом лежит логический узел, который прийдется или развязать, или рассечь русскому самодержавию. Как деспотия -- оно бессильно перед хаосом отдельных деспотий. "Освободить Россию от бюрократии" -- значит, усмирить эти деспотии законом. Времена усложнились -- и быть фактически неограниченным монархом теперь не в силах был бы даже, вероятно, Петр Великий. Нужно значит, чтобы хаос остановился и русская жизнь получила бы стройное обращение около какой-нибудь неподвижной оси. Это и будет закон. Но нужно примириться с тем, что это движение пойдет в сторону дальнейших ограничений. Петр Великий, если бы он пришел теперь,-- понял бы это, сумел-бы "усмирить столоначальников" и главное -- себя самого. И только через это он сам из бессильного деспота превратился бы надолго еще в сильного монарха. Но Петра Великого у нас нет и, кажется, кончился период русской истории, когда монархи стояли впереди прогресса страны. Теперь всего нужно ждать от элементарного политического развития самого общества. Процесс пока -- стихийный и тяжелый.