Первое время мое сотрудничество с зондеркомандой заключалось в том, что я пытался доказать Гирингу, что направлять в «Центр» дезинформацию совершенно недопустимо, так как во Франции и в другой оккупированной стране могут быть параллельные резидентуры, которые смогут направляемой в Москву своей информацией обоснованно опровергнуть нашу. Кроме того, я пытался доказать, что поступающая от Золя информация должна сразу же направляться в «Центр». Это я обосновывал тем, что не исключена возможность, что Золя связан еще с кем-либо поддерживающим связь с «Центром» и там могут установить, что мы передаем не все материалы, поступающие к нам от этого резидента. Казалось, что в определенном отношении мне это удавалось.
Я во многом не мог понять Гиринга. Я знал, что он опытный полицейский, но не знал, имеет ли он опыт проводимой радиоигры. Все это не давало мне оснований объяснить отношение криминального советника ко мне. Иногда казалось, что он относится ко мне доброжелательно, но все же в определенной степени недоверчиво, настороженно. Видимо, он чувствовал, что, согласившись на участие в радиоигре, я не полностью открылся перед ним, перед гестапо.
Он никогда больше не возвращался к вопросу, кем я был завербован, когда начал свою разведывательную деятельность, какова моя настоящая фамилия, чем занимался в Советском Союзе.
Это меня в определенном смысле успокаивало, но и в то же время настораживало. Конечно, я не мог предположить, что это уже известно гестапо, так как в этой части никто из арестованных не мог дать показаний. Иногда у меня возникало сомнение, не мог ли назвать мою фамилию Макаров? Ведь только он встречал меня в ГРУ и мы одновременно присягали. Успокаивало то, что я сам не помнил, назывались ли наши фамилии при принесении присяги.
Вспоминая о Макарове, я задумывался и над тем, откуда гестапо знало о моем участии в национально-революционной войне в Испании. Нет, Макаров этого не знал. Кто же тогда, кто мог выдать меня в этом отношении немцам?
В конце концов, я безошибочно определил: этим доносчиком мог быть только Леопольд Треппер. Коротко изложу основание для этого убеждения. В архивах может быть найдено подтверждение моему заявлению. Итак, в 1940 г. вскоре после оккупации Бельгии фашистскими войсками, точно сейчас не помню, но все же почти убежден, что именно на бульваре Анспах в Брюсселе, вместе с немцами прогуливался русский эмигрант, участвовавший в войне в Испании, являясь переводчиком при штабе старшего военно-морского советника, советского военного моряка, в Картахене. Он знал меня как лейтенанта республиканского флота, адъютант переводчика при командире подводной лодки. Невольно испугавшись этой встречи, я счел необходимым доложить об этом резиденту в Бельгии Отто. Я не уточнял, однако, кем был во время национально-революционной войны. Следовательно, только Отто мог сообщить гестапо и об этой детали моей биографии.
Возможно, только этим объясняется, что в вышедшей после войны 1941–1945 гг. в западных странах литературе встречаются утверждения, что в 1937 г. я был уже разведчиком, советским разведчиком во Франции и в Испании, что, естественно, не отвечает действительности.
Свободное копирование
