То, что я стойко держался занятой мною позиции, видимо, подействовало на Гиринга. Результатом был еще один, более мощный удар, который вызвал у меня сильное нервное напряжение. Гиринг что-то написал на переданной одному из гестаповцев записке, и тот на один из допросов вскоре ввел в кабинет Германа Избутского, известного в нашей резидентуре под псевдонимом Боб. Признаюсь, я далеко не сразу его узнал. Мне стало совершенно ясно, что он испытал тяжелейшие пытки и истязания. Буквально дрожа, не имея сил стоять на ногах, в особенности увидев меня, Боб стал отвечать на задаваемые вопросы.
Первый вопрос был задан очень лаконично: «Кого вы видите перед собой?»
Ответ меня потряс в буквальном смысле слова. Боб ломаным голосом ответил: «Я вижу Маленького шефа советской разведки в Бельгии Кента! – Несколько помедлив, Боб продолжил: – С ним я поддерживал связь».
Ему был задан следующий вопрос: «Кто являлся Большим шефом, о котором вы уже говори ли? Повторите сказанное вами!»
Вид Боба, его голос, а в особенности сказанное им меня потрясли. Отвечая на заданный вопрос, допрашиваемый на очной ставке твердо заявил, что Большим шефом является Адам Миклер, который после своего переезда в Париж стал Жаном Жильбером. «Он продолжал руководить всеми нами», – закончил свой ответ Боб.
Все это потрясло меня не потому, я убедился, что Избутский давал на следствии в гестапо показания. По его внешнему виду, голосу и манере держаться, едва стоя на ногах, я понял, что только пытки вынудили его встать на путь, который обычно назывался предательством.
Потрясло меня то, в первую очередь, что его показания совершенно определенно подтвердили давние мои сомнения. Эти сомнения сводились к тому, что я подозревал Отто в том, что он своим друзьям, бывшим подчиненным не признавался в том, что в присутствии представителя «Центра» Большакова, как я уже указывал, он был вынужден передать мне руководство нашей резидентурой в Бельгии. Оправдались мои подозрения в том, что Отто, часто приезжая в Бельгию, правда «признавая» меня резидентом, постоянно останавливаясь у меня на квартире, а затем и на вилле, скрывая по непонятным мне причинам, что он поддерживает прежние связи, продолжал встречаться с некоторыми членами моей резидентуры, которых он знал по бывшей совместной работе, и всячески внушал им, что продолжает быть Большим шефом.
Итак, я имею абсолютное право утверждать, что именно на моей очной ставке с Бобом я впервые услышал применительно к Отто определение «Большой шеф». Это определение, которое очень понравилось Отто, уже после окончания войны часто употребляемое в его воспоминаниях и интервью, дало основание ряду авторов, даже в нашей прессе, считать, что оно было дано гестапо именно из «уважения» к Трепперу.
Хочу еще подчеркнуть, что к моменту моей очной ставки в гестапо с Бобом Леопольд Треппер еще находился на свободе, и я полагаю, что гестаповцы еще мало были знакомы с его деятельностью. Как будет видно из дальнейшего хода следствия в гестапо, у немцев были основания считать именно нашу бельгийскую резидентуру одной из основных, принимавших наиболее активное участие в проводимой разведывательной работе. Работа резидентуры Отто во Франции была гестаповцам неизвестна. В особенности это относится к периоду после провала в Брюсселе, так как по имевшейся у нас радиосвязи передавались некоторые сведения о работе резидентуры в Париже в «Центр», а оттуда поступали указания в адрес Треппера. Во всяком случае, до конца 1941 г. у Треппера не было из Парижа прямой радиосвязи с Москвой.
Очная ставка с Бобом, организованная гестапо в целях заставить меня заговорить, видимо, создала у Гиринга и Пипе впечатление, что надо действовать более решительно.
Несмотря на вид Боба, который давал мне возможность предполагать, что и я могу быть подвергнут таким же пыткам, чтобы заставить и меня заговорить, я сумел совладать с собой.
Свободное копирование
