На следующий день, 9 ноября 1942 г. (мне кажется, что я не ошибаюсь, хотя в некоторых публикациях говорится, что это произошло 11 или даже 12 ноября), как и каждый четверг, мы направились навестить в пансионате Рене. Это было важно еще и потому, что это был, якобы так указывают некоторые, день святого Рене. Встреча была более печальной все по той же причине – все ждали оккупации и не знали, как сложится дальше жизнь.
Мы вернулись домой. По пути я предупредил Маргарет о том, что сложившаяся обстановка требует повышенной осторожности, а поэтому в том случае, когда в нашу дверь кто-либо позвонит, надо осторожно, перед тем как открыть, спросить, кто звонит, и посмотреть в глазок. Признаюсь, я не раскрыл Маргарет тот факт, что меня продолжал тревожить увиденный накануне и еще ранее «любовавшийся» нами незнакомец. Я высказал мнение, что не следует отвечать и на телефонные звонки.
Войдя в квартиру, Маргарет сразу же, еще не сняв пальто, направилась на кухню и поставила на газ кастрюлю с картошкой. Я прошел к себе в комнату. Примерно в 13–14 часов раздался звонок в дверь. Я поспешил выйти из комнаты, но у двери первой оказалась Маргарет. Посмотрев в глазок, она спросила, кто звонит. В глазке она увидела нашу консьержку, которая, кстати, за плату помогала поддерживать порядок в нашей квартире, и услышала ее голос. Маргарет открыла дверь, а дальше все произошло мгновенно. Консьержку оттолкнули в сторону несколько французов в штатском и вошли в нашу квартиру. Один из них, предъявив удостоверение французского полицейского, объявил, что мы арестованы. На нас надели наручники. Трудно словами выразить состояние, в котором оказалась Маргарет. Я старался держаться спокойно, с возмущением указывая на то, что меня арестовывать, как уругвайского гражданина, без предъявления документа с санкцией соответствующей инстанции, а быть может, и посольства или консульства Уругвая никто не имеет права. Это относится, конечно, подчеркивал я, и к моей жене. Меня не стали слушать.
Весьма бегло, явно непрофессионально они сделали вид, что проводят обыск, правда, к обыску они еще раз приступили позднее, видимо получив дополнительные указания своего начальства. При первом обыске меня крайне удивила их некомпетентность. Обнаружив в одном из ящиков письменного стола вырезки из журналов и даже целые вкладные листы с выкройками, предназначенными для кройки и шитья, они сочли их важным доказательством. Захватив с собой только эти выкройки, нам предложили следовать за ними. Внизу нас ждало несколько автомашин. В одну из них посадили Маргарет, в другую меня. Тревога усилилась. Причиной послужила прикрепленная к ветровому стеклу моя фотография... Та фотография, которая мною сдавалась при регистрации в бельгийской полиции еще в 1939 г. Это означало, что французскую полицию побудило что-то, «совершенное мною» в Бельгии. Эта фотография убедила меня в том, что мое возмущение тем, что Отто сообщил кому-то в Брюсселе мой точный адрес в Марселе, чтобы нам переслали часть наших вещей, было правомерным, а его решение абсолютно ошибочным, преступным и, видимо, навело французскую полицию на меня. В этот момент совершенно невольно вспомнилось и то, что мне сообщил мой «чешский друг, – между спецслужбами Германии и Франции достигнута договоренность о совместной работе по борьбе с антифашистами, движением Сопротивления и проч.
Свободное копирование
