Чернышевский. Дневник - 430

 (Продолжаю, 11 часов почти.)

 Передал в гимназии конверт Венедикту для передачи О. С. В конверте письма Саши и Введенского и объяснения значения лиц! которые там упоминаются, потом соображения относительно моих будущих доходов.

 Итак, продолжаю.

 Итак, сидя против нее, я сказал, что у нее есть целая веревка, сплетенная из волос тех людей, которых она дурачила.

 "Там есть и ваши, следовательно, я вас дурачу?"

 "Конечно".

 Вот за это она приняла вид оскорбленной.

 Итак, я подсел к ней. Она отворотилась к окну.

 "Ольга Сократовна! простите меня!" -- Она не отвечала. "Простите".-- Не отвечает. "Дайте мне поцеловать вашу ручку -- ведь вам хочется", -- она спрятала руки, les mains, сложивши их на груди, но оставила ниже локтя открытые части, потому что рукава были довольно короткие. Я нагнулся и поцеловал.

 "Как вы смеете?"

 Я снова поцеловал.

 "Как же вы смеете, когда вам не дают позволения?"

 Я все это делал с шутливым видом. Она продолжала сидеть, несколько отворотясь к окну. Я нагнулся к ее уху:

 "Неужели я в самом деле чем-нибудь оскорбил вас, Ольга Сократовна?"

 Она несколько оборотилась, чтобы взглянуть на меня, и я в самом деле принял серьезный и несколько унылый вид, потому что в самом деле могло случиться, что я сказал что-нибудь такое, чем другая на ее месте оскорбилась бы.

 "Mesdames, пойдемте танцовать в зал", -- сказала кто-то из других девиц.

 "Вы будете танцовать со мною, Ольга Сократовна?"

 "Конечно".

 Но вместо залы пошли в комнату Сер. Гавр. О. С. села на диван, я стал поодаль, представляя человека, состоящего под опалою. На столе лежала ее муфта.

 "Это муфта Ольги Сократовны", сказал Сергей Гавр., поцеловал ее и дал мне. Я поцеловал тоже.

 "Не смейте дотрагиваться до моей муфты", -- и я положил и более не трогал. Довольно долго сидели здесь.

 "Сядьте на диван подле Ольги Сократовны".

 "Не смею".

 И наконец я ушел, чтобы показать вид, что и я кокетничаю.

 Выкурив папиросу, воротился и сел подле нее. Она все не смотрела на меня.

 "Простили ли вы меня?" -- Она ничего не сказала.

 "Дайте вашу руку".-- Не дала. Но сидит, не отворачиваясь, и уже не показывает, что оскорбляется тем, что я сел подле нее.

 "Видите, уже готовы простить вас", -- сказали С. Г. и Фогелев. Да, вот что значит пококетничать, -- и я умею пользоваться этим: ушел, и меня простили, а если бы не уходил, до сих пор продолжала бы сердиться.

 "Простите же меня, Ольга Сократовна", -- и я взял ее руку. Она со слабым сопротивлением дала мне поцеловать ее. Тотчас пошли танцовать в залу. Там был Гавриил Михайлович, и я должен был сесть и говорить с ним до начала танцев.

 "Берите же даму", -- сказал мне, наконец, Сер. Гавр., который готовился сесть за фортепиано. И я стал с О. С., которая стала перед столом и в первой фигуре не садилась.

 "Вы может быть в самом деле были оскорблены чем-нибудь с моей стороны, Ольга Сократовна?"

 "Разумеется, нет".

 "В самом деле?"

 "Серьезно нет".

 Во время шена Катерина Матвеевна сказала мне, что у нее и О. С. есть ко мне просьба. О. С. сказала потом, что эта просьба -- танцовать вторую кадриль с Серафимой Гавриловною.

 "Конечно, я исполню это; но я решительно не знаю, что с нею говорить".

 "Говорите о том, будет ли она в пятницу в маскараде, и просите, чтобы была".

 "Да она может примет это за любезность с моей стороны, а я этого вовсе не хочу".

 "Нужды нет, говорите".

 Во все время кадрили я пожимал руку О. С. и она с теплою приязнью пожимала мою. Вторую кадриль с Серафимою Гавриловной, во время которой я и вел действительно этот разговор и говорил больше о том, почему она так мало выезжает. Она кажется действительно была довольна этим разговором, потому что он выставлял в полном блеске ее семейные добродетели и был веден решительно в почтительном тоне с моей стороны. Третью кадриль с Катериной Матвеевной, говорил о том, в кого она влюблена и что я в самом деле думал о ней дня 3 или 4 после того, как видел ее в первый раз у Шапошниковых. После танцев (только три кадрили) девицы ушли. Гавриил Михайлович оставил меня: "Останьтесь с нами, они все увлекают вас" -- и я просидел довольно долго, говоря о различных вещах, главным образом о Кобылиных. Наконец, кто-то сказал мне, что девицы хотят, чтобы я пришел к ним и к О. С; я, наконец, мог идти. Мы сели с О. С. в углу между столом и стеною -- я направо, она налево от меня.

 "Ольга Сократовна, я был огорчен некоторыми вашими выражениями в нашем прошлом разговоре у вас. Вы сказали, что "разве необходимо, чтобы жена любила мужа, а муж жену?"

 "Что же, разве это неправда? Разве всегда женятся по страсти? Напротив, большая часть бывает так, как я сказала, а все-таки живут весьма хорошо и привязаны друг к другу".

 "Но я принял эти слова прямо относящимися ко мне".

 "Какой вы смешной!"

 "Да, я в самом деле смешон и вашими словами я не оскорбился".-- А раньше этого о ревности -- вставка.

 -- "Ольга Сократовна, я говорил вам о себе многое неверно. Я говорил, что не ревнив. Это неправда. Нет, я чувствую, что буду ревнив; только это мое чувство будет у меня решительно не то, как обыкновенно его понимают. Видите, я такого характера, что слишком высоко ставлю тех, кого люблю, и у меня будет постоянно мысль, что я недостоин вас".

 "Вы меня не знаете".

 "Да, это правда, я не знаю вас совершенно, но я знаю, что вы совершенно откровенны, чрезвычайно добры и что вы чрезвычайно благородная девушка".

 "Да, я в самом деле откровенна и у меня не может быть тайн. Если бы с моей стороны был какой-нибудь поступок, я не могла бы его скрывать, я прямо призналась бы в нем".

 "Нет, я не о том говорю -- какие поступки! Я не о них думаю! Я думаю, о том я такого высокого мнения, кого люблю, что всегда буду считать себя недостойным вас".

 "Меня никто не понимает и никто не поймет".

 Как мне понравились эти слова -- они были совершенно искренни, чистосердечны, происходили от глубины сознания, что ее характер так высок, что его не в состоянии оценить другие.

 "Во всяком случае я знаю, что вы совершенно откровенны: опишите себя, и я буду понимать вас так, как вы опишете себя".

 В это время вошел Гавриил Михайлович, и я должен был вести разговор с ним и только в промежутках говорить несколько слов с О. С., которая сказала при входе Гавриила Михайловича: "Теперь нам должно прекратить наш разговор шопотом".

 Через несколько времени, когда разговор с Гавриилом Михайловичем дал мне время:

 "Ольга Сократовна! Умоляю вас, будьте осмотрительнее, осторожнее, если вздумаете предпочесть мне другого. Если вы серьезно и глубоко полюбите другого, я буду рад за вас (NB: когда пишу, у меня навертываются слезы), но перенести это для меня будет тяжело. Как бы то ни было, наконец, я более всего желаю вашего счастья (NB: когда я пишу это, я плачу). Но я не обману вас, не преувеличу, когда скажу -- для меня будет тяжело перенести это".

 "Это не может быть. Я вообще не могу полюбить". (NB: другого? или она говорит то, что и меня не может полюбить- так, как я ее?)

 "Я не могу обольщать вас денежными средствами. Но, поверьте, вы не найдете мужа, который бы жил более меня для нашего счастья". (NB: я должен буду прибавить после, почему для меня так тяжело будет потерять ее: я создан для семейной жизни, а бог знает, достигну ли ее; по крайней мере достигну ли во-время, если она покинет меня.)

 "Пойдемте в залу", -- сказали другие и пошли; и она. Я остался на несколько секунд с кем-то, кажется, с Гавриилом Михайловичем. Когда взошел в залу, мне показалось, что готовятся брать дам, чтобы танцовать кадриль, и я пошел к ней. Она стояла посредине залы. Но наткнулся на веревочку -- стояли так, держа ленту, чтобы начать играть в веревочку. Все засмеялись надо мной.-- "Он ничего не видит",-- сказала она, смеясь. Мне скоро досталось быть в кругу и потом пришлось стоять подле нее, налево от нее. Долго не приходилось мне потом быть в кругу и наконец -- говорить было нельзя, потому что никто не говорил с своими соседями по веревочке -- мне стало неловко стоять в положении влюбленного, чтобы другие сказали: "вот близки сердцами, близки и местами", и мне хотелось попасть в круг, чтобы стать на другом месте. Но -- если угодно, выражение нежной заботливости -- когда до меня доходило кольцо с левой руки, я не передавал его ей, чтобы не нашли у нее кольца, а передавал снова налево. Наконец, мне пришлось стоять на другом месте, потом несколько времени (недолго) снова подле нее; кольцо, наконец, утомило играющих, и начали ту игру, чтоб бить по рукам. Ни тогда, ни теперь, ни разу не могли поймать ее;--так она ловка! Смешно сказать, но я гордился и этим.

 Теперь иду вниз сидеть в одной комнате с маменькой, которая, наконец, кончила свои хлопоты по хозяйству, и буду писать письмо Саше. Потом снова этот дневник, если можно будет писать его внизу при разговоре. Это все писано наверху в моей комнате.