В 4 3/4 вдруг вбегает ко мне Вас. Дим. Чесноков и отдает записку от С. Г. Шапошникова, потом бежит, говоря, что ему решительно некогда. Там сказано, что в этот вечер будет у них О. С. и чтобы я был. Я тотчас начинаю собираться. Отъезд Николая Димитриевича в Аткарск задерживает меня на 20 минут. Снова собираюсь. Должно пить чай. Таким образом проходит час почти, и в 40 минут шестого я отправляюсь. Когда подхожу к дому, мне навстречу Серг. Гавр. Шапошников, который идет за мною: "О. С. уже час дожидается вас и падала в обморок". Вхожу к нему в комнату. Мимо меня пробегают девицы, которых я не различаю в своих вспотевших очках. Я думаю, что между ними и О. С. Вхожу в комнату и начинаю протирать очки. Вдруг с постели встает О. С. и шутя говорит:
"Наконец-то! Как долго заставили вы меня ждать! Я в отчаянии!-- (тут С. и Ив. Гавр.) -- Посмотрите, как у меня бьется сердце!"
И она берет мою руку и прикладывает ее к своему сердцу.
"Что вам за охота кокетничать?" -- по обыкновению говорю я.
"Дайте-ка посмотрю, как у вас бьется сердце -- где оно у вас?"
И она прикладывает свою руку к моему сердцу. И мы садимся рядом у стола Сергея Гавриловича. И. она начинает подсмеиваться над моими долгими сборами.
"Я ему велела каждый раз бриться, как он должен видеться со мною. Боже мой! весь пропитан розовым маслом. Давайте, я причешу вам голову".
И она начинает переделывать несколько мою прическу и заставляет подойти к зеркалу, чтобы убедиться, что теперь я совсем не тот и что теперь я стал очень хорош. Я иду за нею к зеркалу. Между тем девицы уже снова вошли. Мы сидим рядом, но долго и совершенно тихо, поэтому совершенно свободно мне говорить нельзя. Подают чай. В это время я успел сказать ей:
"Я все пишу свой дневник".
"Дайте мне прочитать".
"Вы [не] прочитаете, потому что я так пишу, что мою рукопись кроме меня никто не может прочитать. Но я, если угодно, прочитаю вам его, когда будет время. Сергей Гаврилович (громко), позвольте бумаги, я напишу что-нибудь, чтобы показать, как я пишу. (Тихо.) -- Что прикажете написать для пробы?" (Она тихо):
"Ольга, друг моей души".
Я пишу ей своим манером. Она пишет на этом лоскутке: "Коля, тебя любит Ольга". Я рву этот лоскуток.
Да, раньше этого разговор главным образом вертелся на ее кокетстве и на том, что я говорил, что скромность есть лучшее украшение девицы и что она не хочет иметь этого украшения. Наконец, когда она хочет писать еще что-то, я кладу карандаш на другую сторону; она протягивает мимо меня руку, чтобы достать его; я говорю:
"Снова кокетство -- вам угодно, чтобы я поцеловал еще вашу руку".
"Вовсе не угодно",-- и она не дает мне ее. Наконец, берет карандаш. Я спрашиваю:
"То, что вы будете писать, будет совершенно серьезно?"
"Совершенно". И она дает мне записку: "Женитесь на Симе, она вас ловит. Она добрая девушка, и вы с нею будете (она написала это слово с ошибкою -- будите) счастливы".
(О, подумал я, несколько должно бы поучиться вам правописанию, а вы, думал я, не делаете ни одной орфографической ошибки.)
"И это вы пишете серьезно? Тут нет ни одного слова правды!"
"Как нет?"
"Кроме одного: ловит".
"Как же вы говорите: нет?" И тут она начинает причесывать мне голову и после, когда...-- нет, раньше этого, раньше чаю и раньше чем взошла Анна Ивановна -- после разговора о кокетстве и скромности и после как она дает мне целовать свою руку, я говорю:
"Ольга Сократовна" (тут были С. и Ив. Гавр., маленькие дети и Фогелев):-- я говорю вслух, разумеется: "Ольга Сократовна, я не понимаю, к чему вы кокетничаете со мною? У меня есть невеста в Петербурге. Наши отношения не могут повести ни к чему".
Она шутя поворачивается (она сидела на стуле, который между стеной с окнами и столом) к стене, закрывает лицо руками: "Я буду плакать!" -- и притворяется, что всхлипывает, потом сообщает это известие вошедшим девицам, с которыми садится на диване С. Гавр.
"Хотите, я опишу вам вашу невесту", -- и описывает Серафиму Гавриловну, однако в таких лестных выражениях, что я не догадался, и потом, проходя мимо меня на стул, говорит на ухо: "Это Серафима Гавриловна".
Теперь следуют мои слова о дневнике и переписка, после переписки причесыванье головы. Когда я сел, она снова стала подле меня и начала поправлять волосы. Я сказал громко:
"Что вы кокетничали, со мною раньше, это понятно; но зачем вы кокетничаете теперь, когда знаете, что у меня есть невеста?"
Она отходит к окну и садится подле Афанасии Яковлевны; сбоку садится Фогелев, я сажусь в углу. Она говорит с Фогелевым. Я говорю о ней, о ее кокетстве с С. Гавр., который сидит подле меня, она показывает вид, что не хочет слушать, хотя слышит, и что сердится на меня.
Через несколько времени я подсел к ней, когда встал Фогелев. Она не хочет смотреть на меня, не хочет дать мне руки, спрятала их, сложив на груди. Я поцеловал ниже, кисти.
"Как вы смеете?"
"Что же (вслух) с вами делать? Вы ведь хотите этого", -- и я снова поцеловал.
"Как вы смеете делать то, что вам не позволяют?"
"Ольга Сократовна, -- сказал я тихо, -- неужели я в самом деле оскорбил вас?"
Это я сказал улыбаясь, она посмотрела на меня. Я наверное думал, что это все шутка, но все-таки у меня была слабая мысль, что может быть я в самом деле оскорбил ее тем, что сказал раньше это (раньше, чем я сел рядом, когда встал Фогелев, я сел напротив).
(продолжаю 26 числа в 7 час.)
и тут я сказал... Нет, теперь некогда, после возвращения от Кобылиных буду продолжать.
Свободное копирование
