(Продолжаю 24 февраля в 7 1/2 час. утра, вторник.)
Вследствие разговора вчера (в понедельник) мне кажется, что я не так влюблен, как раньше, но, как бы то ни было, я вчера весь вечер думал о ней, и эти мысли не давали мне уснуть весьма долго -- я беспрестанно просыпался, и как проснусь -- она в мыслях. Меня огорчают две вещи в ее разговоре: 1) "получите ли вы место в университете?" 2) "разве все мужья любят своих жен, а жены мужей? довольно привязанности".-- Это меня огорчает: теперь я вижу, что мне нужно любви. В следующий раз я должен говорить ей об этом. А вопрос о месте в университете как-то огорчил меня тем, что в нем виден какой-то расчет. Но это последнее пустяки. Как бы то ни было, я все люблю ее, может быть более, чем вчера. Ну, описываю чаш разговор.
Я должен был обедать у Кобылиных и потом играл в карты ради Катерины Николаевны, которая, бедная, весьма похудела и которую мне было весьма жаль, так что я в самом деле с участием смотрел на нее. Наконец, около 6 часов пришел Ал. Ник. и можно было обойтись без меня. Я тотчас отправился к О. С.-- под тем предлогом, чтобы узнать о здоровьи Ростислава, но в самом деле, чтобы увидеть ее и спросить, когда можно будет говорить с нею. Ростислав спал, я вышел в ее комнату, -- снова ее голос послышался из-за ширмы.
"Можно взойти?"
"Нет нельзя", -- и она вышла.
"Ольга Сократовна, я пришел попросить вас сказать мне, когда можно будет мне поговорить с вами".
"Если хотите, говорите и теперь. Сядемте".
И мы сели. Она к дверям их кухни с короткого бока стола, я с длинного.
"Я в четверг говорил весьма глупо, так что мне совестно; но что же делать? Я не мог говорить так, как бы мне хотелось тогда, потому что у меня было сомнение относительно моего здоровья".
"А теперь вы поздоровели?"
"Да, я был у одного доктора".
"Конечно, у Стефани, потому что он модный".
"Нет, потому что с ним я несколько знаком, видя его у Кобылина. Итак, я был у Стефани с просьбою посмотреть мою грудь -- она весьма низкая и иногда болит; особенно я не могу писать -- я думал, что это может быть начало болезни".
Она смеялась -- и вообще наш разговор был очень испещрен моими просьбами не смеяться.
"Ну, что ж он вам сказал? Что у вас нет чахотки?"
"Не только сказал, а [и] сказал так, что я уверен в том, что он меня не обманывал".
(О, как сильно начинает мне хотеться снова видеться с ней, чтоб переговорить хорошенько! Я должен сказать ей между прочим, что мне нужна любовь, что без любви ее я буду несчастен; я должен сказать ей, что я сам должно быть в самом деле люблю ее, потому что, несмотря на то, что ревность решительно не в моем характере, я чувствую, что ревную ее, хотя без всякой причины конечно, т.-е. не то, что ревную, а мне завидно, мне жаль, если она хоть частичку своей мысли обратит с любовью на другого.)
Свободное копирование
