Постепенно я с некоторым удивлением стал замечать, что мое положительное, а временами и просто восторженное отношение к переменам разделяют не все. Более того, логические доводы оказываются как бы и ничего не значащими. Становилось ясным, что человек, выросший в СССР, очень чувствителен к идеологическому комфорту, что без государственной идеологии ему и жить почти невозможно. Так, я был совершенно обескуражен высказываниями одного моего приятеля-сослуживца, майора в отставке, который стал постоянно твердить, что у народа и у него украли идеалы, а взамен ничего не дали. Другой сослуживец, тоже очень приятный человек, положительный и справедливый, превосходный семьянин, вдруг заговорил о том, что надо кончать это безобразие и вступать в Союз офицеров...
В декабре 1987 года на очередных занятиях для адмиралов, генералов и старших офицеров запаса в Клубе центральных управлений ВМФ можно было наблюдать следующее. Как заведено, занятия начались с доклада. Речь шла о недавно заключенном договоре о сокращении РСД - РМД120 между Горбачевым и Рейганом, а так же об американской системе противоракетной обороны СОИ. Всё шло гладко, но постепенно докладчик, отставной генерал-майор, стал впадать в раж. Сначала он лишь слегка, постукивая ладонью по пюпитру трибуны, выделял свои мысли. Затем ладонь сжалась в кулак и трибуна загремела как деревянный колокол. Он вдруг, как-то ни с того ни с сего, заговорил о писателях, которые занимаются очернительством нашего славного пути. Первому от него досталось Евтушенко, который дошел до того, что не мог подыскать себе русской жены, а взял англичанку. Затем речь превратилась в крик:
- Вот они там Маркса, Энгельса, Ленина не издают! А Рыбакова - пожалуйста! Да еще столькими издательствами! Позор!!
Вместительный зал клуба имел заметный уклон к сцене. С последнего ряда все видно как на ладони, правда, затылки, а не лица. Выражения лиц можно увидеть лишь на трибуне и за столом президиума. Но затылки тоже выразительны: чем ближе к сцене, тем больше седины и лысин. К периферии зала народ относительно молодеет, здесь даже можно встретить некоторых офицеров из МГШ, пришедших послушать нужный доклад или лекцию.
После того, как с трибуны прозвучало "Позор!!", в первых рядах раздались искренние и громкие аплодисменты. Срединное большинство зала молчало, а в задних рядах послышался ропот и даже резкие слова возмущения. Между тем, дождавшись с помощью президиума тишины, докладчик продолжал:
- А "Белые одежды"! Да что же это такое?! А "Новое назначение" Бека?! Это же клевета! Я сам два раза присутствовал на совещаниях у Сталина, и раз говорил с Поскребышевым! Люди работали с собой не считаясь, до 2-3 часов ночи! Никуда не ходили, с семьями не виделись! Ни о каких театрах и думать не могли! А сейчас?! А музыка, разве это музыка!..
Аплодисментов больше не было, но первые ряды почти единодушно демонстрировали свою близость к докладчику; середина вела себя вполне пристойно; кадровые же офицеры и "молодежь" вроде нас с Иваном Фирсовым стали выходить из зала. Смотреть больше было не на что, везде было так: на площадях, в очередях, на экранах телевизоров. В гардеробе мой другой сослуживец по эскадре ЧФ, когда я сказал, что докладчик просто тоскует об ушедшей молодости, заметил:
- Конечно, иначе не нес бы такую чушь.
Полученная в молодости от ЦК ВКП(б) монолитная идеология в конце концов осела в подсознании. Многие, как эти ветераны, уже не могли от нее избавиться, несмотря на появление новых, ранее закрытых, фактов. Отказ от старой привычной картины мира стал субъективно восприниматься как измена и предательство по отношению к собственному я и принципам, которыми нельзя поступиться.
У молодости нет еще груза прошлого, поэтому все революционеры, вожди и диктаторы так ее любят, но в зале, все-таки, расслоение шло не по возрасту, а по идеологии, хотя за спиной у докладчика и президиума рядом друг с другом висели портреты Ленина и Горбачева. В одинаковых рамах.
Свободное копирование
