Над древними подъемлеся дубами,
Он остров наш от недругов стерег;
В войну и мир равно честимый нами,
Он зорко вкруг глядел семью главами,
Наш Ругевит, непобедимый бог.
А.К. Толстой "Ругевит" 1870 г.
...Подлинно научной идеологией является марксизм-ленинизм.
Советский энц. словарь. 1987 г.
Не знаю, чем это объяснить, но начала сомнений в коммунистическом идеале для меня почти всегда возникали не в реальном, а в умозрительном мире. Повторюсь, первым камешком, вызвавшим лавину сомнений, была книжка о крахе империи инков, а не крах мечты о личной яхте. Идеал от столкновения с действительностью страдал мало, и это объяснимо, поскольку коммунизм был высшей ценностью. Вожди по отношению к ней были явлением, все-таки, вторичным: вожди уходили и приходили, а идеал оставался.
Несмотря на то, что обещанный Хрущевым коммунизм в 1980 году построен не был, а очереди продолжали расти, партийный дух во мне еще был крепок. Вместе с тем, когда в 1977 году была принята новая ("Брежневская") конституция с официальным провозглашением партии как руководящей силы, я понял, что никакого отношения к такому руководству я не имею и не имел. Пришло понимание, что реальная власть находится не у абстрактного "коллективного руководства", а сосредоточена на вершине партийной пирамиды - у Политбюро и избираемого им Генсека. И еще, - что советы не имеют самостоятельного значения и проводят лишь в жизнь решения партии.
Но всё это не очень волновало меня. Во мне сохранялась какая-то детская уверенность в возможности построения общества без воров, властолюбцев, убийц, насальников и предателей, вообще без сознательных преступников. Это следовало из неизбежности (по Марксу) замены капитализма коммунизмом и гарантировало появление нового, то есть идеального и безупречного человека. Эта уверенность не была такой уж наивной, все, с кем я имел дело, за малым исключением, были нормальными порядочными людьми. Кроме того, я безоговорочно верил в абсолютную силу воспитания (или перевоспитания), основанную на коммунистических идеалах.
Я был уверен, что идеология может быть только верной или не верной, мысль о том, что идеология может еще быть и выгодной, никогда не приходила мне в голову. Впервые с такой мыслью я встретился в книге "Преступник номер 1", в ней речь шла о Гитлере и Германии. Название книги, выполненное на обложке стилизованной русской готикой, уже с самого начала подталкивало к ассоциациям и аллюзиям, а прочитав книгу можно было только поражаться обилию исторических параллелей, существующих у Германии и СССР. Книгу мне подарил Б. Г., замечу, ее очень трудно тогда было достать, и зачитана она была до того, что рассыпалась на отдельные листы.
Свободное копирование
