Вернувшись к себе я задумался. Слово сталинист еще не приобрело тогда определенно негативного значения, хотя ХХ съезд партии уже давно прошел. Мой начальник был на десять лет старше меня и называя себя сталинистом, хотел этим, я думаю подчеркнуть то, что он пережил 37-ой год и знает, как опасно шутить с органами. Он как бы передавал мне свой опыт и, опять таки, следуя своему опыту, устранялся от всего дальнейшего.
Как же быть? Ничего путного не приходило в голову, мне просто казалось несправедливым отправлять Л-ых обратно. Позднее появилась мысль, так сказать, об общественной пользе: зачем озлоблять людей против советской власти, врагов у нас и так достаточно. С этой мыслью я и направился к начальнику политотдела, рассчитывая на понимание и поддержку. Генерал, выслушав меня, в сущности сказал то же самое, что и мой начальник, так что я вернулся ни с чем.
И вот тут мой внутренний голос, долгое время не подававший признаков жизни, вдруг громко произнес целый монолог.
- Что же это ты? Читаешь лекции на политзанятиях, воспитываешь подчиненных, ссылаешься на "Моральный кодекс строителя коммунизма", а сам? Боишься?
Я непрерывно расхаживал взад и вперед по комнате, ответа у меня пока не было. Потом появилось, наконец, решение: пойду к особняку (так мы обычно называли начальника особого отдела). На следующий день я был у него. Внимательно выслушав мои соображения, он задал, в отличие от предыдущих начальников, всего несколько конкретных вопросов:
- Тема диплома секретная?
- Нет, чисто математическая.
- Хорошо, а вы можете эту дипломницу посадить работать в отдельном помещении?
- У меня несколько таких студентов как она, все они работают в отдельном помещении.
- То есть требования режимности соблюдаются?
- Конечно.
- Вы правы, незачем озлоблять людей. Пусть защищается здесь, а потом устраивается в городе, тем более, что у ее мужа допуск остается и он работать у нас сможет. А ей скажем, что нет вакансий.
Услышав это, я облегченно вздохнул и с удовольствием посмотрел на улыбающееся лицо майора. А он, после небольшой паузы, как само собой разумеющееся, напомнил:
- Все обстоятельства вы коротко изложите в рапорте и подпишите его, конечно.
- Служба есть служба!
Написав рапорт, на следующий день я снова явился к своему непосредственному начальнику: рапорт должен подаваться по команде, то есть "по инстанции". У меня еще сохранялась надежда, что мое ходатайство будет поддержано. Но нет:
- Хорошо, вашей подписи достаточно. Я подписывать не буду.
Я вышел, спустился на первый этаж и тут же отдал рапорт особисту. Он прочитал его и сказал, что все в порядке.
Прошло уже много лет после этой истории, но я помню ее, как будто она случилась совсем недавно. Для меня она оказалась главным, хотя и не сразу осознанным, симптомом неблагополучия всей той идеальной, как я считал, общественной системы, которую мы строили. Раздвоенность, о ней я говорил в начале главы, достигла такой тонкой материи, какой является этика.
Свободное копирование
