После смерти Татьяны мое сознание, во многом сохранявшее коммунистическую нормативность, усиленную образованием, стало все быстрее замещаться сознанием реального мира, идеология в котором уходила с переднего края. В соотношении "Я и МЫ" первое стало лидером, не в смысле эгоизма, конечно, а в осознании неповторимости каждого человека. Я как-то быстро "повзрослел", хотя об этом и смешно говорить, ведь мне тогда уже исполнилось сорок пять лет. Если мои детские удивления постепенно привели меня к ощущению раздвоенности, о которой я писал выше, то теперь у меня появился даже своеобразный охотничий азарт поиска этих раздвоенностей и уяснения их причин.
Если бы меня до всего случившегося спросили, может ли нормальный здоровый человек заболеть исключительно от одних нематериальных, то есть душевных, переживаний, то я не поколебавшись ответил бы, что нет. Теперь же этот "бытовой" мой материализм исчез. Я узнал по собственному опыту, что переживания души (тогда слово "стресс" еще не вошло в обиход) очень просто переходят во вполне физическую боль: я два раза попадал в госпиталь, последний раз незадолго до кончины Татьяны, с язвенным кровотечением. Это было своеобразным прозрением, я на себе почувствовал нерасторжимость психического и физического, или духовного и материального мира. Я, конечно, понимаю известную натянутость такого перехода от быта к философии, но что было, то было; таким или приблизительно таким был переход к последней. Я не стал беспокоиться, ведет ли это изменение взглядов к объективному или субъективному идеализму, основной вопрос философии - отношение сознания и материи - явочным порядком решился тогда в пользу дуализма. Возможно, что тогда я не давал просто себе отчета в этом.
Свободное копирование
