...московитам не разрешается даже иметь кораблей, чтобы никто не сбежал таким путем.
Антонио Поссевино. 1561 г.
Вероятно самое сложное в мире для человека просто наблюдать и принимать окружающее. Мы всегда искажаем картину нашими надеждами, ожиданиями и страхами.
Дж. Стейнбек, "Русский дневник"
К описываемому времени я стал замечать своеобразное раздвоение окружавшей меня реальности. Первой реальностью (истинной) была сама жизнь. Второй (ее можно назвать относительной или выбираемой) была реальность, воспринимаемая через идеологию. Она требовала видения мира таким, каким он "должен быть" исходя из ее постулатов. Идеологий, вообще говоря, очень много. Здесь и красная, и белая, и зеленая, и космическая, и общинная, и идеалистическая, и материалистическая, и пещерная, и так далее. Моя идеология и тем самым вторая реальность была партийной. Она соотносилась с первой реальностью как соцалистический реализм с просто реализмом, она была отражением действительности в партийном зеркале. Я считал его не только правдивым, но и дающим возможность заглянуть в будущее. Что-то вроде зеркала русской революции, в котором отражался Лев Николаевич Толстой и писатели-критические реалисты. Их мы "проходили" по литературе на уроках у Александры Федоровны. Для меня они были не критиками царской тюрьмы народов и ее очернителями, а линейными предшественниками "инженеров человеческих душ", членов союза Советских Писателей, мастеров социалистического реализма.
Партийная реальность базировалась на изначальной своей самодостаточности и единственной правильности. Последнее давало ей как бы и безусловное право "изменять мир", поскольку Маркс и марксизм-ленинизм его уже "объяснили". Оставалось только ускорять да направлять его развитие, то есть строить коммунизм. А к этому я был готов и предназначен всем общественным воспитанием как новый человек. Я и сам искренне считал себя таковым с самого детства, когда мир кажется гармоничным и цельным.
Раздвоенность я считал устранимой через высшее воздействие идеологии на реальность. По-другому это можно сказать и так: я верил в возможность искоренения зла, или, что одно и то же, в коммунизм. Именно отражение царства Божьего на земле, не понимая и не отдавая себе отчета в этом, я видел в зеркале нашей революции. И социализм и коммунизм были неотделимы от нее. Я был уверен в этом.
Государственная всеохватность партийной реальности, воспринималась как ее объективность; субъективная ее правильность также имела место, поскольку в партию я вступал самостоятельно. Я никогда не сомневался в правильности собственного выбора. Особенно в молодости! Повторюсь: я про себя не говорил, что я есть коммунист, так называть себя я считал нескромным, поскольку коммунистическое общество еще не было построено. Другое дело - социализм, он был реален, прописан в конституции и даже развит, но называть себя социалистом было нельзя. Это было бы неверием в возможность достижения его высшей фазы, коммунизма и, кроме того, отдавало оппортунизмом, буквально смертельным грехом социал-демократии и Социнтерна. Поэтому иначе, чем членом партии, я себя не называл.
Свободное копирование
