Рассказывая о событиях общественных, я сознательно опередил последовательность личных событий, для которых первые были все-таки лишь фоном. Сделал я это сознательно, так как и те и другие стали менее синхронизированы, это, во-первых, и во-вторых, - значение событий личных постепенно стало все более возрастать. Я имею в виду их влияние на восприятие социальной реальности. Можно сказать и социалистической реальности.
Мне везло с непосредственными начальниками. Все они были, как правило, людьми умными, честными и порядочными. Лишь в единичных случаях попадались те, у кого командирская строгость могла перейти в самодурство, или кто был недалеким или плохо воспитанным человеком. Одним из самых безупречных начальников был Владимир Леонидович Иваненко. Это он приезжал в Ленинград и предлагал некоторым выпускникам Академии работу в НИИ. В Калинине Владимир Леонидович оказался моим начальником отдела. Иваненко был киевлянином и тоже, в свое время, ходил в "спецах", но только артиллерийских. Войну он прошел "от звонка до звонка" без перерывов, за исключением пребывания в госпитале. Закончив Артиллерийскую академию и получив назначение в Калинин, он сразу же получил и задание подобрать кадры на открывшиеся вакансии по новому научному направлению, связанному с моделированием на ЭВМ боевых действий сложных систем.
Владимир Леонидович был несколько выше среднего роста, смугловат, худощав и немножечко сутул. У него была характерная украинская внешность, казалось, что он двойник одного из репинских казаков, писавших письмо турецкому султану. Это сходство еще больше усиливалось, когда Владимир Леонидович надевал папаху (он был полковником). Я как-то сказал ему об этом. Он улыбнулся и ответил, что этим сходством его донимали однокашники в академии. У нас сложились очень хорошие отношения, постепенно перешедшие в дружбу семьями, но эти отношения никогда не переходили в амикошонство. Если с чем-то сравнивать, то, пожалуй, они напоминали отношения в офицерской среде, о которых можно прочесть у Куприна или Леонида Соболева. Владимир Леонидович был скромен, сдержан и никогда не выходил из себя, во всяком случае внешне это было трудно заметить. Превосходный математик, в Киеве он еще школьником до войны занимал первые места на математических олимпиадах, Иваненко прекрасно сочетал качества ученого и офицера, его уважали и у него учились четкой постановке задач, алгоритмизации, выбору оптимальных методов решения.
Некоторые взгляды на окружающее, да и характеры, у нас с Владимиром Леонидовичем были во многом противоположны. Я был, если упрощать, оптимистом-романтиком, а он (он был старше меня) умудренным жизнью и войной реалистом и даже немного скептиком. Но это нам совсем не мешало, даже наоборот. После того, как Вычислительный центр перевели в новые просторные помещения, Владимир Леонидович и я получили на двоих комнату с большим окном и двумя письменными столами. Как и в других отделах, это помещение стало называться кабинетом. Я к этому времени стал заместителем начальника отдела и общение с Владимиром Леонидовичем стало совсем непосредственным и тесным.
Как-то перед очередной офицерской учебой, а тема ее имела отношение к экономике, мы, готовясь к собеседованию, вспомнили про товарно-денежные отношения. В ответ на мое, заученное еще со школьной скамьи, замечание об их отмирании, Владимир Леонидович спокойно произнес:
- Деньги,- это величайшее изобретение человечества.
Я был ошеломлен, такая мысль мне просто не приходила в голову, да она и нигде не была напечатана! Доверие к нашему печатному слову у меня еще не было поколеблено...
Естественно, мы обсуждали не одни товарно-денежные отношения. Многие суждения Владимира Леонидовича были для меня своеобразным откровением. Так, ничтоже сумняшеся, я считал лучшим средством убеждения или просвещения беседу или лекцию, в более широком смысле проповедь. Он же был убежден в другом:
- Воспитывает по-настоящему только личный пример.
Мы много говорили и о войне, и не только как о "продолжении политики другими средствами". Однажды мой постоянный собеседник заметил:
- Право на территорию как на жизненное пространство завоевывают, а не получают от кого-то. Нет ни одного народа, с сотворения мира живущего на одном месте. Вся история говорит об этом.
Я хотел возразить, напомнив о несправедливости немецкого "Drang nach Osten", но сразу подумал, что ведь и мы, восточные славяне, частично вытеснили, частично ассимилировали тех же угро-финнов, живших до нашего прихода на обширных землях Восточной Европы.
Обмениваться мыслями, подобными приведенным, можно было только при безусловном доверии друг к другу. В "официальном плане", скажем, в каком-нибудь докладе или лекции перед личным составом, при общении с высоким начальством, вообще, при исполнении служебных обязанностей, такое говорить было нельзя: это особенность того времени, факт который имел место. Эта двойственность не была ни двуличием, ни рефлексивной раздвоенностью, это были неписанные правила игры, которые выработались естественным образом. Постепенно и незаметно в сознании и подсознании, по крайней мере у меня, все краеугольные камни, основные черты и данности Великого Учения становились догмами, догмами ритуальными, определявшими официально-общественное поведение. Я думаю, что такая двойственность или раздвоенность имеют место всегда и в любом обществе, но в описываемое время их величина была максимальной.
У меня еще не появлялось мысли о том, что традиция и ритуальность являются тенями религии и, вообще, веры. И что знание не нуждается в силе.
Свободное копирование
