Видимо, подобные настроения уже носились в воздухе. Ответом на них стало провозглашение в партийной прессе (а вскоре вошедшие и в руководящие документы КПСС) нового нашего достижения,- превращения государства диктатуры пролетариата в государство "общенародное". Оно как бы подтверждало и правоту классиков и корифеев (теоретически государство при коммунизме должно отмереть) и одновременно вечную живость и творческую сущность Великого учения. Тем не менее впервые, пусть и словесно, был сдвинут один из краеугольных камней его, каковым является необходимость диктатуры пролетариата. Невозможно было не отдать должного идеологическому изяществу, с каким это было сделано. Аргументы в основном сводились к следующим.
У государства две функции, внешняя и внутренняя. Со внутренней функцией после провозглашения ХХ съездом положения о том, что "Социализм в СССР одержал полную и окончательную победу", всё ясно: вместо диктатуры пора переходить к общенародному государству и общественному самоуправлению. Вместе с тем внешняя функция остается, несмотря на то, что в странах народной демократии ликвидированы возможности реставрации капитализма, а в рамках всей социалистической системы "обеспечена полная победа социализма". И мало того, что вторая функция сохраняется, она усиливается из-за агрессивности мирового капитализма во главе с США.
Таким образом снималась социальная напряженность, роль партии (общественная организация) возрастала, роль государства усиливалась, поскольку только оно могло быть гарантом военной безопасности перед лицом такого сильного противника, каким являлась НАТО во главе опять с теми же США. То есть, фактически ничего не менялось, разве что появившиеся через некоторое время народные дружины по охране общественного порядка, стали демонстрировать эту самую общенародность государства. О том, что еще в начале 30-х годов сохранялись бригады содействия милиции и не вспоминали. Надо отдать должное непревзойденной силе и эффективности аппарата, созданного еще в августе 1920 года, первоначально в виде скромного отдела пропаганды и агитации ЦК партии. Он быстро прибрал к своим рукам все средства влияния на общественное сознание, обеспечившие партийное сопровождение жизни каждого советского человека со дня его рождения и до гробовой доски. Но всё дело в том, что такое сопровождение казалось мне с самого детства естественным, я был убежден в правоте и научной обоснованности марксизма-ленинизма и нашего долга донести эту правоту до народов всего мира.
Я понимал, что запретить идеи невозможно, но запрещение публикаций идейно не наших материалов считал вполне в порядке вещей. Приговор Нюрнбергского трибунала и международное осуждение гитлеризма были для меня подтверждением правильности такого моего взгляда, а существование тотальной цензуры в виде Главлита казалось совершенно естественным. Я в те времена не мог и подумать, что можно сблизить, например, такие события, как костры из книг после прихода Гитлера к власти и составление десятилетием раньше лично Н.К. Крупской проскрипционного списка книг для советских школ. Мне казалось, что сжигать книги Канта или Маркса - это варварство, а уничтожать Священное писание или книги Л. Чарской - правильное дело... Да и Надежда Константиновна представлялась мне просто доброй старушкой, женой и товарищем Ленина по партии, а не самостоятельной фигурой, вступившей на путь революционной борьбы еще до знакомства с Ильичем.
Всякая идеологическая новация, как это и было в случае с общенародным государством, обязательно сопровождалась ссылками и цитатированием Ленина. Имя Ленина и производные слова от него, заполнили всю прессу, было принято специальное решение ЦК об издании нового, названного полным, собрания сочинений создателя нашего советского государства. Кажется именно с тех времен я стал с известной долей осторожности относиться к ссылкам на его работы: за свою жизнь он написал так много, что взаимоисключающих цитат можно было подобрать сколько угодно, например, в "Государстве и революции" и в "Очередных задачах советской власти". И про каждую сказать, что в ней выражена гениальная ленинская мысль или предвидение... Так обстояли дела с моим мировосприятием к концу трехлетнего академического курса. Сдав на пятерки экзамены по марксистско-ленинской философии (обычный и, на всякий случай, экзамен кандидатского минимума), я, несмотря на критическое отношение к частностям, безусловно знал (точнее, верил), что "нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме".
Может возникнуть вопрос, почему так долго (мне уже исполнилось тридцать четыре года) шел процесс прозрения, постижения действительности? Помимо всего прочего потому, что в нем, в прозрении, я не испытывал необходимости. Я был поглощен своим делом и житейскими заботами, как и окружавшие меня и, смею думать, так же относившиеся к происходящему люди. Мы, как и в войне, в строительстве коммунистического общества рассчитывали, что победа будет за нами.
Свободное копирование
