Расстроенным возвратился я в Севастополь. Я никак не мог отделаться от появившегося двойственного чувства, косвенной вины и некой ущербности. Вины, потому, что ничего толком не смог сделать; но и еще: мы с Татьяной оказались как бы без вины, но и виноватыми. В этом была неуловимая мимолетность, идущая от образа Павлика Морозова с ее коллизией дореволюционных родителей и послереволюционных детей, новых человеков. С ущербностью всё было рационально и понятно: графа анкеты "Были ли Вы или Ваши ближайшие родственники..." теперь пустой не будет.
Изрядно промерзнув сначала на Минной пристани, а потом в нашем открытом рейсовом баркасе (зима была редкая для Севастополя, холодная и даже с плавающим льдом в бухте), я наконец поднялся по трапу родного крейсера и оказался в обволакивающей теплоте нашей с Гелием каюты. Выслушав мой короткий рассказ, он с сочувственным вздохом заметил:
- Что поделаешь, всякое бывает. Пойдешь начальству докладывать?
- Пойду. Надо троим доложить: Журавлеву, Шиловскому и особняку, - ответил я и пошел по начальству.
Замполит, слушая меня, молчал. На вопрос, нужно ли мне теперь что-нибудь делать, он махнул рукой:
- Напишите краткое дополнение к автобиографии и принесите мне.
После недолгой паузы добавил:
- А дальше - служите, и все тут.
Командир БЧ, пока я докладывал, неспеша достал из портсигара папиросу, закурил, и не дожидаясь моего вопроса о том, что делать, произнес:
- Завтра съемка с якоря в пять утра, идите и занимайтесь-ка своим делом.
Особист выслушал меня без видимого интереса, и насчет того, что делать, бодро заметил:
- А ничего. Если что-нибудь будет, я сообщу.
После обхода начальства я почувствовал, впервые за последние дни, облегчение: за всеми словами проглядывало определенное сочувствие и никакой "морали". Случившееся со мной было делом совершенно обыденным. В дальнейшем я не замечал, чтобы "Дополнение к автобиографии" как-нибудь сказалось на прохождении службы. Кроме одного, пожалуй, случая, но о нем - в свое время.
Свободное копирование
