В Ленинграде я побыстрее отправился на Литейный проспект в "Большой дом" и там в комнате без дневного света стал в очередь к квадратному окошку, проделанному в толстой, судя по глубине проема, стене. Я очень стесненно чувствовал себя в новенькой шинели с блестящими пуговицами и погонами в этой очереди немолодых бедно одетых женщин с застывшими скорбными лицами. Они как-то осуждающе поджимали губы, посматривая на меня. Но не станешь же объяснять, что у тебя просто нет еще ни штатского пальто ни даже костюма!..
Ничего путного в окошке, куда я просунул голову, узнать не удалось: энкавэдэшник с незапоминающимся, каким-то стертым лицом и голосом без интонаций, сказал только, что обвинение предъявлено по 58-ой статье. На мой вопрос, могу ли я что-нибудь сделать для Гвоздевского, так как я уверен, что он ни в чем не виноват, он устало ответил:
- Ничего.
Он оказался прав, ничего сделать я не смог, но обстоятельства, предшествовавшие аресту, я узнал от его сестры, тети Гали. Семен Моисеевич был начальником транспортного цеха крупного военного завода. Одной из служебных его обязанностей было распределение жилья, нужда в котором была исключительно острой. Обычно этим делом занимался "треугольник" - партком, профком и администрация, причем роль последней была, естественно, решающей. Освободилась одна квартира. После скрупулезного рассмотрения списка нуждающихся, в конце концов в нем остались двое, у них и состав семей, и трудовой стаж, и пережитая блокада, и существующие жилищные условия, одним словом, все данные оказались практически одинаковыми. Я уверен, что в этом случае делая выбор, отец Татьяны сделал его в пользу просто более добросовестного и порядочного человека. Результат не заставил себя ждать: через несколько дней его вызвали в особый отдел и предъявили обвинение в ведении антисоветской агитации. Поводом послужило заявление соперника, не получившего квартиру. В доносе говорилось, что начальник цеха Гвоздевский С.М. осуждает политику, проводимую Партией и Правительством под руководством тов. Сталина, в частности неоднократно высказывался, что эстонские хутора нельзя перевозить в одно место и таким образом создавать колхозы...
В те годы личные дела офицеров составлялись в трех экземплярах, один из которых хранился в органах госбезопасности. Этот порядок распространялся и на офицеров, ушедших в запас или в отставку. Так вот, в личном деле С.М. Гвоздевского значилось, что после Февральской революции 1917 года он сочувствовал некоторое время то ли анархистам, то ли защитникам крестьян, то есть эсэрам. Это обстоятельство, хотя никогда ни в какой партии беспартийный Гвоздевский не состоял, послужило весомой добавкой для обвинения его в антисоветской деятельности. Судила его "тройка", суд был закрытым, срок заключения восемь лет...
Вспоминаю свои впечатления об узнанном: я совершенно не был удивлен приговором. Высказывания насчет колхозов ведь действительно при желании можно посчитать антисоветской агитацией, тем более, что слова были сказаны начальником при подчиненных. Но самое главное, я считал, что отец Татьяны нарушил "правила игры". Разница между собственным мнением и "антисоветской агитацией" очень неопределенна и дает все преимущества недоброжелателю, то есть источнику "сигнала". Поскольку в 1949 году в Ленинграде политические аресты были почти обыденным делом, я мысленно даже как бы и упрекал отца Татьяны за неосторожность: ведь надо же понимать, с кем имеешь дело! У меня тогда и в мыслях не было осуждать порядки, при которых невозможно высказывать собственное мнение: у нас был враг - лагерь империализма, которому подобные высказывания только на руку. Собственно на этом и основывались "правила игры": никакой критики, никакого обсуждения, тем более осуждения политики Партии и Правительства и Советской Власти. Только одобрение, прославление и воспевание во имя торжества нашего общественного строя...
Свободное копирование
