27/14 марта.
Всё было по-старому в этой квартире, из которой я буквально убежала на курсы. Ни одна мебель не передвинута, ни одна лампа не переставлена; только прислуга новая: кухарки и горничные не могут уживаться с таким характером.
Я вошла в спальню -- это была когда-то моя комнатка, вся оклеенная светлыми обоями, с белыми кружевными занавесками и цветами на окнах, весёлая и ясная, как майское утро. У меня мороз пробежал по коже, когда я переступила порог этой комнаты, где столько пролито было слёз в годы ранней молодости, где в ответ на слова: "я хочу поступить на курсы" -- слышала: "будь публичной девкой!", и от звонкой пощёчины искры сыпались из глаз.
-- Терпите, терпите...-- слышался кругом благоговейный шепот родни, преклонявшейся пред силой родительской власти... -- Христос терпел и нам велел...
Нет, -- не всё же терпеть!
Прошло время, выросла воля, высохли слёзы... и я, в день совершеннолетия, ушла из этого дома с тем, чтобы более туда не возвращаться...
Теперь комната была обезображена тяжёлыми тёмными занавесками на окнах; загромождена безвкусной мягкой мебелью, обитой полинявшим от времени кретоном. Хорошо знакомый мне низенький шкафчик, битком набитый лекарствами, стоял у постели и на нём по-прежнему -- свежая склянка из аптеки Шнейдера...
Мать сидела на диване. Она слегка приподнялась при моём входе.
-- Здравствуйте, ю-рист-ка, -- с насмешкой протянула она, по привычке протягивая руку для поцелуя.
Я смотрела на неё.
За эти пять месяцев болезнь сделала своё дело: организм истощился ещё больше, кожа на лице слегка сморщилась и пожелтела, уши стали прозрачнее. И вся эта фигура -- худая, вся закутанная в тёплые шали -- представляла что-то жалкое, -- обречённое на медленное умирание...
Сердце болезненно сжалось и замерло... Мне стало жаль эту женщину, жаль, как всякого больного, которого я увидела бы в больнице... Но зная, как она боится смерти, я сделала над собой усилие, чтобы ничем не выдать своего волнения.
-- Здравствуйте, -- тихо ответила я, целуя пожелтевшую худую руку, и села напротив. -- Как ваше здоровье?
-- Ни-че-го... Как ты живешь в Париже?
-- Хорошо.
-- Приехала делами заниматься после бабушки?
-- Да.
-- Когда уедешь?
-- Не знаю ещё... там видно будет, как всё устрою.
Воцарилось молчание. Нам больше не о чем было говорить друг с другом.
-- Постой. Ты должна съездить в Извольск. Там Александр опять что-то с воспитателем напутал... Экий мерзавец, -- вторую гимназию меняет и всё не может ужиться, -- проговорила мать. <...>
-- Хорошо. Съезжу. До свиданья.
Вечером бабушка помогла мне разобрать вещи и приготовить что нужно для небольшой поездки.
Свободное копирование
