Ярославль 26/13 марта.
Я хотела остановиться в гостинице, но бабушка, теперь уже единственная, которая у меня остаётся -- не пустила и оставила у себя.
Я совершенно не понимаю любви к родителям. Отца -- не помню, -- а мать... зачем она не умерла, когда мы были маленькими?
Лучше остаться круглой сиротой, чем иметь мать, которой даны по закону все права над детьми, но не дано нам никаких гарантий от её деспотизма.
Бедные дети, бедные маленькие мученики взрослых тиранов!
Но мое детское сердце так жаждало любви, привязанности, ласки... И я любила бабушку с отцовской стороны -- за то, что она была несчастна, бабушку с материнской -- за то, что она своею ласкою и участливым словом, как лучом, согревала мое безотрадное существование.
Теперь -- она одна у меня осталась. И, бросившись перед ней на колени, я целовала её руки, её платье.
-- Бабушка, милая, здравствуйте!
-- Лиза, матушка, наконец-то приехала! -- Мы обнимались, целовались без конца.
Растроганная старушка плакала от умиления и чуть было не отправилась в церковь служить молебен...
-- Что же ты теперь, делом будешь заниматься? -- спросила бабушка, когда мы обе, наконец, сели за самовар.
-- Делами, бабушка. Вот сделаю всё и уеду опять за границу, экзамен сдавать.
-- А на лето приедешь, -- на вакации?
-- А деньги где? ведь дорога-то не дешева... теперь уж до будущего года.
Бабушка вздохнула.
-- Ну и то хорошо, что хоть теперь ты здесь! Хоть посмотрю я на тебя! Ишь ты какая стала нарядная, хорошенькая... платья-то уж больно хорошо в Париже шьют, не по-нашему работают...
И бабушка долго качала головой, со вниманием рассматривая настрочки из крепа на корсаже моего траурного платья, купленного по самой дешевой цене в Bon Marche. При виде настоящего парижского платья она вся проникалась почтительным удивлением. И я невольно рассмеялась и крепко её поцеловала.
Пришла Надя и принесла завещание и расписки.
-- Что ж ты с мамой-то не повидаешься? -- нерешительно спросила бабушка.
-- Лиза, приходи,-- тихо сказала сестра.
Я видела, что им страшно хочется, чтобы я побывала дома. И поэтому ответила: "Что же, зайду... Хоть я и отрезанный ломоть, но, если хотите, -- отчего же?"
Лица сестры и бабушки прояснились. Обе они, в сущности, дрожали перед железной волей матери: бабушка всю жизнь её побаивается, а о несчастной Наде и говорить нечего -- робкая от природы, она до того забита, что у неё нет собственной жизни, ни дум, ни желаний, и вместо энергии у неё капризы, с которыми она готова всегда нападать на того, кого не боится. И теперь они обе были довольны, что я согласилась.
-- Какая ни есть, а всё-таки мать, всё-таки повидаешься, -- примиряющим тоном произнесла бабушка.
-- И кажется, она хочет просить тебя съездить в Извольск к Саше, он что-то опять поссорился со своим воспитателем; так вот разберёшь их, -- сказала Надя.
-- А ты сама... не сможешь туда съездить?
-- Я-то в Извольск?! да что ты, Лиза, -- сказала Надя тоном, в котором ясно выражался страх при одной мысли -- как это она поедет в Извольск, чтобы там вести самостоятельные переговоры с воспитателем брата. Возражать была бесполезно. Я вздохнула.
-- Хорошо. Приду. Только не сегодня... завтра.
Свободное копирование
