Дневник 1867 года - 168

Вторник, 22/10 <октября>

   Сегодня я пошла довольно рано утром узнать на почте, нет ли какой-то ко мне посылки. Оказалось, что есть ко мне письмо и, кроме того, есть посылка в 10 рублей серебром; я должна была дать за кожаный конверт 1 фр. 85, которые и приняла на себя, т. е. заплатила скопленными деньгами, чтобы Федя не забранил, что так много приходится платить за присылку. В конверте я нашла 10 рублей серебром красной бумажкой. В письме мама очень жалела меня и писала, что присылает мне 10 рублей серебром, что продала для этого мое серое платье и что больше прислать не может. Когда я прочла в первый раз письмо, то я хорошенько его не поняла. Так как письмо и посылка пришли вместе, то мне пришло в голову, что мама пишет именно про те деньги, которые я только что получила. Я только на другой день поняла, что, вероятно, мама говорит о другой посылке, которую тоже послала. Денег было довольно мало; я зашла к банкиру и предложила ему разменять, он хотел это сделать за 33 франка, но я подумала, что могу получить больше и сказала, что не могу отдать ему теперь, а спрошу, не найду ли дороже. Пришла я домой и сказала Феде, что получила только 10 рублей и что мама пишет, что пришлет еще побольше. Федя сказал, что хотя это и мало, но если она пришлет еще немного, то мы, пожалуй, и можем прожить несколько времени. Он очень пенял, зачем деньги не в простом конверте, а в кожаном, я ему отвечала, что мама тут не виновата, что, вероятно, ей сказали, что иначе нельзя, и что для нее же гораздо затруднительнее посылать в кожаном, чем в простом письме, и что тут на нее пенять решительно нечего. Напилась я кофе и отправилась менять деньги, думая отыскать какого-нибудь банкира, у которого я бы могла сменять подороже. Но я заходила к 2-м - 3-м банкирам, а разменять не могла, потому что было часов 12, а здесь конторы именно в это время и бывают заперты до 2 часов, так что мне пришлось, чтобы не возвращаться домой, ходить гулять по городу. Я ужасно устала и сделалась до такой степени слабой, что едва могла передвигать ноги. Наконец, я зашла к какому-то банкиру Paravin и здесь разменяла за 33 франка 60 сант., т. е. 60 сант. дороже, но ведь и это деньги, и это хорошо. Потом зашла за чаем и воротилась домой чуть ли не в 3 часа. Федя говорит, что я до такой степени долго ходила, что он начал сильно беспокоиться и если бы я не пришла еще с полчаса, то он непременно бы пошел меня отыскивать. Он ужасно беспокоился, ему представилось, что я сделалась нездорова, что я на улице выкинула и пр. и пр. Я ему объяснила, почему мне пришлось пробыть так долго. Так как теперь у нас есть деньги, то Федя сегодня посылает письмо к Майкову[1], когда он стал запечатывать, то потребовал мое письмо; я его положила в особый конверт и так хотела послать, но Федя непременно требовал, чтобы другого конверта не было, а письмо было вложено просто. Мне этого не хотелось, я боялась, чтобы Федя не вздумал его прочитать, а там я говорила про Пашу. Но так как мне все-таки не хотелось с ним ссориться, то мы скоро помирились, и я сама вложила письмо в конверт, он при мне запечатал и, следовательно, знать, что такое было в письме, не мог.

   Пошли обедать, но за вчерашний хороший обед нас накормили сегодня самым скверным обедом, которым только можно было накормить. Был суп с яйцом, ужасное кушанье, которое я терпеть не могу, были пирожки с телячьими ножками, очень холодные, тоже нехорошие, было третье какое-то кушанье, не знаю, заяц ли это или что другое, но в таком вонючем соусе, что я решительно даже поднести ко рту не могла. Федя, однако, ел, хотя очень морщился. Под конец подали три небольших кусочка говядины холодной и виноград. Это виноград-то на пустой желудок, ведь это просто мученье; решительно мы встали из-за стола голодные, и Федя даже мне предлагал идти куда-нибудь в другое место обедать, но мне жалко было денег, и я согласилась лучше быть голодной, чем идти и платить еще. Прислуживал маленький мальчик, наш ангел, который оказался немцем и который постоянно, подавая кушанья, говорит мне: "Voila, monsieur", не знаю, почему-то принимая меня за мужчину. Этот мальчик, которому на вид не больше 8 лет, так он мал и моложав, оказывается 16 лет, но он, должно быть, очень глуп, потому что даже и лет своих хорошенько сказать не мог, а должен был прежде того подумать. Мы ему заметили, что это ужасный обед, что мы таких обедов никогда не едали. Когда мы выходили, нам попалась хозяйка гостиницы, какая-то горбатая женщина, по виду очень добрая. Федя начал ей выговаривать и объявил, что ее обед terrible, abominable {Ужасный, мерзкий (фр.).}, что мы такого никогда еще не едали. Она очень извинилась, что это так случилось, и сказала, что этого больше никогда не будет, а всегда нам будут подавать обед очень старательно. Мне даже было несколько ее жалко, так ей было совестно, что ее обед был нехорош. Она, должно быть, очень хорошая женщина и, право, ее жаль, что мы ее обидели. Когда мы вышли на улицу, Федя начал меня уверять, что третье кушанье в бараньем соусе было не что иное, как кошка, и что он чем больше ел, тем более уверялся, что это была кошка, но отстать не мог, потому что был голоден. Тут мы пели песню: "Бедный Федя, кошку съел".

   Пошли мы на почту отдать письмо, заплатили за него 1 франк 50 с. Когда мы шли домой, то Федя предложил мне купить сегодня ветчины и колбасы, чтобы не так сильно чувствовать голод; зашли мы в колбасную и купили полфунта отличной колбасы за 75 с.; нам дали ужасно как много, и все это было очень хорошее. Федя пошел читать, а я пошла несколько прогуляться по городу. Здесь в одном магазине я увидела ночные чепчики по 1 франку 50. Я зашла, чтобы посмотреть, и увидела, что это были очень красивые, отличных фасонов чепчики из нансука с небольшой вышивкой, с машинной работой, чрезвычайно чисто и мило сделано. Я так соблазнилась этим, что сейчас и купила себе один чепчик. Это удивительно как дешево. Я видела во многих магазинах чепчики с различными ценами, и за полтора франка продаются такие скверные, что этот просто клад. Я думаю себе завести несколько чепчиков, которые мне будут очень нужны во время родин, потому что хотя я теперь и сплю без них, но тогда, при бабке и докторе, этого делать будет уж нельзя. К тому же это так дешево стоит, что, право, жалко и не воспользоваться таким удобным случаем, чтобы обзавестись хорошей вещью. Тут чепчики были трех различных фасонов, я выбрала попроще, нужно, думаю, купить один. Сегодня я купила такой небольшой снаряд, в котором находится метр и французский аршин. Это вроде небольшой [мельницы], следует только повернуть за ручку и метр укладывается туда. Стоит это только 50 с, а вещь нужная, если я буду что-нибудь шить себе или ребенку. Я всегда радуюсь, как ребенок, если мне удается что-нибудь завести себе, потому что как-то странно и смешно приехать из-за границы и не привезти самых различных вещиц; а ведь надеяться на Федю, чтобы он мне что-нибудь купил, это ведь ужасно трудно. Он все готов обещать, а когда дело дойдет до покупки, то он уверяет, что даже и не думал ничего подобного обещать. Да ведь у него и денег никогда для моих нужд не будет, всегда ведь у него на первом плане будут стоять разные его обязанности, родственники и пр., и пр., а вовсе не жена и ее желания. Теперь я так хорошо знаю этого человека, что понимаю, что ему всегда будет все равно для своей жены именно потому, что она своя, лишь бы было хорошо родственникам.

   Пришла я домой и хотела их [посмотреть], но у нас в комнате была старушка - наша хозяйка, которая заводила часы, и мы с нею проговорили вплоть до прихода Феди, который пришел звать меня гулять. Я очень люблю с нею разговаривать, она добрая женщина. Ей на вид не должно быть больше 63 лет, а она говорит, ей 80. Какая она быстрая, отлично слышит, прекрасно видит, очень быстро ходит и имеет отличную память. Вот так старушка. Обе они девицы, что она, что ее сестра. Сестре Луизе 60. Но та довольно глухая и иногда с нею ужасно как трудно разговаривать. Федю я просила погулять одного, потому что сегодня ужасно как устала, и сил во мне решительно никаких нет. Он отправился, и я думала, он очень долго проходит, а он воротился чуть ли не через четверть часа.

   Сегодня я отнесла письмо к маме, но мне очень жаль, что я в нем писала насчет денег; всему виной мое непонимание, я ведь не поняла, что ко мне были уж посланы вторые деньги, а потому и писала {Может быть: просила.} еще. Потом мы весело напились чаю и поели ветчины, но когда пришло время ложиться спать, то, уходя, наша хозяйка забыла принести воды нам, а нам сегодня особенно хотелось пить, потому что поели соленого. Что тут было делать? Феде неловко было входить в комнату старушек, а к тому же он и не знает, где находится вода, а без воды лечь было нельзя. Вот я опять оделась и отправилась в кухню. Но как я осторожно ни шла, а все-таки разбудила старушку. Она меня сейчас спросила, кто это и зачем. Я вполне уверена, что она подумала, что я пришла вовсе не за водой, а пришла украсть ее деньги, которые у нее, вероятно, где-нибудь в кубышке находятся. Мне было досадно, что я ее разбудила, потому что она, вероятно, больше не заснет ночью.