Дневник 1867 года - 169

Среда, 23/11 <октября>

   Сегодня, когда я пришла в кухню заказать кофе, мои старухи начали жалеть ужасно Федю: "Pauvre homme malheureux" {Бедняга (фр.).}, и объявили мне, что он был болен. Я спросила, кто же был болен? - "Да ваш муж". Я отвечала, что он, напротив, отлично спал всю ночь и ни капельки не был болен. Старуха же сказала, что она слышала страшный шум, и ей представилось, что это Федя свалился с постели, и она до такой степени испугалась, что даже боялась посмотреть в окно. Я их уверяла, что это решительно вздор, и что он совершенно здоров. Когда я рассказала это Феде, то он придумал, что, вероятно, когда мы уедем, они начнут рассказывать, что у них жили русские: "Une jeune interessante personne (это про меня) qui etait toujours si gaie. Иеемужбыл un vieux idiot, qui ne savait que causser toujours les pots de chambre, il etait si mechant, qu'il tombait de son lit et c'est par mechancete qu'il faisait cela. Ah, il etait si mechant, si mechant, cette pauvre jeune interessante personne" {Молодаяинтереснаяособа, всегдатакаявеселая. И ее муж был старый идиот, который только и знал, что бил ночные горшки, он был такой злой, что падал с постели и делал это назло. Ах, он был такой злой, такой злой, эта бедная молодая интересная особа}. Наша младшая старуха почему-то считает Федю за человека, ничего не понимающего. Она мне раз говорила, что она потому со мной говорит, parcequ'il ne comprend rien, rien {Потому что он ничего, ничего не понимает (фр.).}. Мне это бывает ужасно как смешно. Старушка наша ужасно как добра. Она мне сегодня непременно хотела дать 5 франков, вложить в руку, и потом, когда принесла кофе, то хотела положить на стол, но я ей сказала, что у нас еще довольно денег, а что если мне надобно, то я у нее попрошу.

   Я ужасно как давно не была в бане, сначала оттого, что в Бадене наша хозяйка сказала мне, что будто бы это может повредить ребенку и что будто бы я даже могу от этого выкинуть. Я до такой степени испугалась этого, что вот два месяца не ходила. Когда я потом сказала об этом бабке, то она мне сказала, что это все вздор, и что это даже очень полезно. Но потом у нас не было денег, чтобы мне сходить в баню, и потому я все откладывала до того времени, когда мы хотя сколько-нибудь получим. Сегодня я нарочно пораньше собралась и отправилась, тем более, что день был великолепный. Пришла я в баню, за почтой, где раз как-то был уже Федя. По дороге я купила себе мыла и губку (25 с.). Но баня мне не понравилась. Расположена она на берегу реки в каком-то садике. Прямо с выходом на Рону, это очень хорошо, и я бы пожалуй согласилась жить тут на даче. Дали мне ванну в очень маленькой комнате, без [окна?], с чрезвычайно узкой ванной, просто точно для ребенка. Заплатила я за ванну 50 с., и я села, но ванна до такой степени узкая, что просто повернуться нельзя было. Начала я мыться, сначала голову, потом тело, но все как-то было неловко, и я, право, пожалела, что не была в широкой ванне, а то я здесь все себе ушибала руки. Наконец, я вымылась и отправилась домой; но я до такой степени ослабела, что двигалась ужасно тихо, точно после какой-нибудь ужасно долгой болезни, точно пролежала в постели недели три. Пришла домой и сейчас легла в постель, слабость была до того велика, что я просто стоять на ногах не могла, в голове стучало, в груди теснило и ужасно стучало сердце. Потом, эдак через час, лицо разгорелось, пульс начал биться ужасно шибко, и, право, мы начали думать с Федей, что у меня начинается лихорадка. Денег у нас было не слишком много и я придумала, чтобы как-нибудь их продлить, не ходить сегодня обедать, вот был удобный случай, да, может быть, и в действительности было лучше не есть сегодня и не выходить, чтобы не получить лихорадки. К тому же мне до такой степени надоели кушанья в нашей гостинице, что, право, один день здесь не есть было какое-то облегчение. Федя пошел обедать, а я осталась лежать. Наши старушки ужасно близко к сердцу приняли мою болезнь, пришли меня навестить и сделали мне крепкого чаю, говорили, что это мне поможет. Старшая старуха Шарлотта сказала мне, что у нас, вероятно, будет сын. Посмотрим, как-то ее слова исполнятся.

   Федя сегодня кончил письмо к Паше[1], и так как письмо к Эмилии Федоровне еще не готово, то он решил послать его отдельно. Он наскоро пообедал и, купив разных фруктов, винограда, зеленого и черного, и несколько груш, пришел домой меня спроведать. Он мне объявил, что ему сказали, что виноград через неделю кончится и что его уже не будет. Право, как ни надоел нам здесь виноград, а, право, будет жаль, если его не будет, он такой хороший и такой полезный для здоровья. Посидев со мной немного, объявил, что у меня все по-прежнему лихорадка, Федя отправился читать газеты, но довольно скоро воротился. Старушка мне сегодня сказала, что наши соседи скоро выезжают, что Шарлотта просила их выехать и что младшая старушка так прямо рада, потому что она их не любит, так как они католики и что католики тоже их не любят. Как это странно, если это только единственная причина, почему они их выселяют, а то, кажется, в других отношениях они хорошие жильцы, очень тихие, скромные, всегда такие веселые, и ссорятся, кажется, гораздо реже нашего. Ни его, ни ее никогда не бывает дома, он по делам, а она тоже куда-то уходит, должно быть, куда-нибудь в гости. Есть ей приносят всегда на дом, утром и вечером. Когда Федя воротился, то лихорадка у меня совершенно прошла, осталась только одна ужасная слабость, слабость решительно как после какой-нибудь тяжелой болезни, и нервы расстроены были ужасно, так что мне ужасно как хотелось плакать. Ложась, я ужасно как боялась, чтобы с Федей не было припадка, до страсти боялась, до ужаса; мне казалось, что если я только услышу его крик, то просто с ума сойду. Как я, право, себе расстроила нервы, просто даже гадко смотреть. Однако все кончилось благополучно, и Федя, и я проспали очень хорошо.