Дневник 1867 года - 112

Суббота, 17 августа/5 августа

   Сегодня рано утром прачка принесла белье. Сверх моего ожидания, пришлось заплатить, кроме 3-х флоринов, еще 31 Kreuzer. Они берут неслыханную цену: напр., за рубашку ночную она берет 7 Kreuzer, за панталоны 6 Kreuzer, за юбку 30, и так далее. Просто ужасно какие неслыханные цены. Вот эта немецкая честность! Они говорят, что ведь в Баден-Бадене бывают только летом, а зимой работы не бывает, так, следовательно, надо с вас и взять как можно больше денег, чтобы вознаградить себя за бездействие зимой. (Я забыла сказать, что третьего дня весь день звонили в колокола, потому что был праздник Успения богоматери. Но мне ужасно надоел этот звон. Не то что у нас, в Петербурге: когда звонят, так просто сердце радуется. Нет, это какой-то нехороший звон, вовсе не колокол, а какой-то большой колокольчик, точно сделанный не из меди, а из жести. Даже неприятно слышать, именно немецкий звон.) В 12 часов Федя отправился на рулетку, взяв с собою 20 гульденов из тех сорока, которые у меня хранятся. Но, разумеется, так как теперь его преследует несчастье, то он и проиграл. Воротился еще раз домой и взял с собой еще 10 гульденов. Но на этот раз и рассчитывать было нельзя: разве возможно, чтобы на 5 монет можно было разыграться. Однако его довольно долго не было. Я все писала перевод или читала книгу. Я начала теперь переводить "Le peau du lion": разумеется, как первый опыт, этот перевод будет неудачен, а, ведь, я думаю, что и все-то начинали с пробы, а потом, может быть, и мне когда-нибудь удастся хорошо переводить; ведь не боги же горшки отливают, так отчего же и мне не надеяться на навык и на привычку переводить, тем более, что мне переводить не к спеху, и я могу хорошенько этим заняться. Наконец, пришел Федя и сказал, что все проиграл. Он же принес мне и письмо от мамы с почты, которое он распечатал, сказав, что решительно не знал, может быть, это было и к нему, и прочитал, но сначала не разобрал маминого письма. Мне показалось, что мама сообщала, что мебель продадут в Громоздких[1]. Так как она писала, что отдала проценты только за 3 месяца, то это меня испугало, я стала бояться, чтобы наша мебель не пропала. Тут было написано, что берут 20 р. процентов, но я разобрала, что это берут в другом месте, а не в Громоздких (где мебель наша заложена). Мне сделалось так грустно и так тяжело, мне было до того досадно, что еще вчера у нас были деньги, чтобы выкупить наши вещи, а мы и тут не образумились. Потом, когда Федя сказал: "проклятая мебель", мне сделалось так больно, что, может быть, и наша мебель пропадет, что я расплакалась и никак не могла уняться. Федя меня успокаивал и просил не плакать. Но что же мне было делать: горя так много накопилось, а тут еще неизвестно, сколько пришлют, а тут еще все деньги проиграны и вещи не выкуплены. Мы стали с Федей считать, сколько нам придется заплатить за выкуп, и оказалось, что следует около 100 гульденов. К этому долгу присоединилось еще заложенное Федею кольцо, которое он заложил сегодня утром за 20 франков. Все это было ужасно как тяжело, я плакала, а когда Федя вдруг рассердился на это (т. е. что я плачу), то и я вышла из себя и стала говорить, что он меня никогда не слушает. Действительно, он поступает решительно не по-дружески: несчастья переносить, - так вместе, а когда деньги есть, то он решительно не хочет слушать моих советов. Например, вчера я предлагала ему выкупить вещи наши, - по крайней мере, теперь у нас были бы выкуплены вещи, следовательно, мы были бы на их счет спокойны. Но этого не могло быть, он не захотел, ну и проиграл. Потом мы разговорились, и я сказала, что он никогда не хочет слушать моих советов, что как будто стыдится, если их примет, что даже напротив поступит совершенно иначе, чтобы только показать, что вот, дескать, она никакого на меня влияния не имеет. Федя отвечал, что в игре теперь есть страсть, потому он и не слушает (советов), а в остальных вещах он всегда пляшет по моей дудке. Мне было так тяжело и больно, что я вышла из себя и сказала, что мне смешна эта мысль выиграть миллионы на рулетке, и в раздражении назвала его "благодетелем человечества". Этим Федя обиделся и спросил, что я хочу этим сказать. Вообще он был обижен. Положим, я и сама раскаивалась, что сказала это слово, но, право, мне так всегда обидно, когда при выигрыше он говорил, что вот непременно надо помочь тому-то, тому-то подарить то или другое. Я уверена, что выиграй мы, непременно бы нашим выигрышем воспользовались бы только эти скверные люди, а нам, собственно, решительно ничего бы не пришлось.

   Потом Федя подумал до обеда сходить выкупаться в баню. Я была очень этому рада, потому что он давно уже собирался, а как-то все не случалось пойти. Пред его уходом мы окончательно примирились, и он Даже простил, что я его в насмешку назвала "великодушным человеком". Федя пошел и к обеду воротился, но потом пошел за фруктами. Хоть теперь денег у нас всего навсего 10 флоринов, но мы все-таки продолжаем кутить. Он купил почти что на талер груш, но до того великолепных? что, право, никогда не случалось подобных едать; особенно хороши были совершенно зеленые, но окончательно спелые. Потом хороши маленькие белые и, наконец, были прекрасны и сладки вишни. Вообще мы кутим. Федя мне так расхвалил баню, что я решилась и сама сегодня сходить. Федя мне рассказал, что когда он вышел на улицу и спросил у какого-то прохожего, где тут можно baden {Ф. М. иногда плохо говорил по-немецки. Он спрашивал, где купаться - "baden", а немцы думали, что он спрашивает, где находится город Baden, а потому удивлялись (Примеч. А. Г. Достоевской).}, то купец повторил: "baden". - "Ja, baden".- "Baden?". Федя отвернулся и отошел. Также спросил он у какой-то другой женщины, и та также ужасно как удивилась, что Федя предложил ей такой вопрос, так что, наконец, Федя вышел из терпения и, не допросив ее, ушел и сам уже отыскал баню. С него взяли 30 Kreuzer'ов. Пришел он очень белый, помолодевший лет на 5, по крайней мере. Отобедали мы в 5 часов. Я тотчас же хотела идти в баню, но Федя упросил меня не ходить, потому что сейчас же после обеда очень вредно. Мы переговорили и решили, что Федя возьмет и заложит сегодня мои серьги и брошь опять за ту же цену, но из этих денег оставит на выкуп моей мантильи, потому что ей срок в среду; на остальные же деньги он попробует на рулетке. Федя ушел, а я пошла в баню в 7 часов, попросив Терезу проводить меня. Пришла туда, и меня спросили, в какую мне угодно цену. Я выбрала в 24 Kreuzer'а, кажется, лучше нет. Мне сейчас же приготовили в 27ў. Я разделась и стала мыться, но мне показалась вода холодна, и я прибавила еще горячей. Такая досада, у меня не было мочалки, а хотелось хорошенько помыться, поэтому я должна была употребить в дело мою манишку и вытерлась ею. В ванне я почувствовала боль в животе, не знаю отчего, может быть оттого, что это было скоро после обеда. Вообще я была очень недолго в ванне, скоро вымылась и вышла прочь, так что пришла домой уже в 3/4 8-го, всего-навсего с ходьбою употребила 3/4 часа, это очень немного. Меня в коридоре встретила хозяйка; она мне сказала, что я напрасно ходила в ванну, что мне это вредно и что я могу выкинуть. Что вообще до 6-ти месяцев не следует брать ванны, ну, а после так это даже и необходимо, что это будет полезно, а теперь это вредно, и я могу лишиться ребенка. Я этого решительно не знала и потому была благодарна за совет. Феди еще не было, и он, кажется, не приходил до 9 часов. В это время я лежала на постели и читала книгу. Я была почти уверена, что Федя проигрался и потому не идет только, что думает не застать меня дома, а, вероятно, где-нибудь сидит в читальне или гуляет один. В 9 часов он пришел, я ему передала о том, что сказала хозяйка; он, по-видимому, испугался, но потом стал успокаивать меня, говорил, что это, верно, пустяки, и вообще не следует слишком-то доверять разным этим толкам. Потом Федя мне сказал, что день не слишком плох, что он не проиграл денег, и выложил мне напоказ 120 франков, которые он получил под залог серег. Потом показал мне еще 4 десятигульдешника, то есть то самое, что было у нас сегодня утром, и еще, кроме того, выигранных денег 10 двухгульдешников, то есть 20 гульденов. Разумеется, я была этому очень рада, потому что хотя это и немного 20 гульденов, но все-таки лучше, чем положительный проигрыш. Потом Федя вызвался сходить за сыром и свечами, а также зайти в читальню и купить там еще книгу, именно первую часть "Campagnard-Gentilhomme". Он сейчас же отправился, и я была этому рада, потому что, если б не пошел теперь, то, вероятно, не иметь бы нам у себя этой книги. Федя скоро воротился, купив 2 фунта сыру, фунт свечей и полфунта кофе, так что мы теперь снова обеспечены провизией на несколько времени. Купил он и книгу, но вечером, когда стал читать, то увидал, что читал ее очень недавно, еще в Дрездене, но, покупая, не заметил, что это была та же самая книга. Я недолго сидела, потом легла спать и видела во сне, что я нахожусь в Иерусалиме; видела чьи-то похороны и под конец ходила по иерусалимскому базару, где купила какие-то ситцевые сапоги и чулки, и что они стоят, как оказалось, одну подошву. Это будто бы такая новая турецкая монета, которая стоит 40 копеек. Когда я проснулась, то очень смеялась над нелепою новою монетой. Федя со мной очень нежно прощался, и я была очень, очень рада, потому что он говорил, что меня сильно любит.