Дневник 1867 года - 113

Воскресенье, 18 августа/6 августа

   День сегодня превосходный, светлый, но, должно быть, будет очень жаркий. Я встала довольно рано. Меня начало рвать желчью, да так много, что прежде этого и не бывало. Но когда вырвало, мне сделалось очень легко и прошла вся боль. Утром, вскоре после чаю, когда Федя переодевался, разговор у нас как-то коснулся до деликатности, и вдруг Федя вздумал сказать мне, что я вчера была неделикатна. Мне, разумеется, это было очень больно слышать, именно потому, что я только и думала, что вот есть человек, который понимает мою деликатность. Господи! Да сколько бы раз могла бы я сделать ему много и много неприятностей, если б я того захотела. Неужели в нем не нашлось бы таких сторон, за которые очень и очень бы можно ухватиться и даже посмеяться вдоволь. Я всего старалась этого избегать, говоря, - всегда боялась его оскорбить. Я помню, когда я ходила к нему работать, я ему не предложила ни одного вопроса. Мне казалось неделикатным спросить его о чем-нибудь. Ну пусть он сам скажет; если захочет, то и сам скажет, - думала я, - настолько я была деликатна. Мне нужно что-нибудь купить, я хожу в рваном платье, в черном, гадко одетая, но я ему ничего не говорю, что мне, может быть, очень хотелось бы одеваться порядочно. Я думаю, авось он сам догадается, авось сам скажет, что вот надо и тебе купить платьев летних, они же здесь ведь так недорого стоят. Ведь о себе он позаботился и купил в Берлине, и в Дрездене заказал платье, а у него тогда не хватило заботы о том, что и мне следовало бы себе сделать, что я так скверно одета. Если я ничего ему не говорю, так это потому, что я совещусь говорить об этом. Я думаю: авось он сам догадается, зачем ему говорить. Ну, а то, что он меня обижает, давая деньги. Паше и родным, между тем как мои платья, мой салоп и мебель заложены, так мало на все это обращается внимания. Когда он бог знает как проигрывал, не я ли первая его утешала, не я ли первая предлагала заложить мои вещи, нисколько не колеблясь, между тем знала, что они пропадут. Разве я когда-нибудь упрекала его в том, что он проиграл так много денег, - совсем нет, я сама утешала его и говорила, что это все пустяки, и что не нужно обращать внимания на подобный вздор. Нет, этого он ничего не ценит и вот теперь он мне говорит, что я неделикатна. Право, после этого решительно не стоит быть деликатной. Вот если б я стала кричать и браниться постоянно с ним, так тогда бы, может быть, он и припомнил бы, что я была очень деликатна с ним и что не надо было меня обижать несправедливыми упреками. Федя пошел к Josel'ю купить пальто за 8 гульденов, а я осталась дома и мне сделалось до того грустно от такой страшной несправедливости, что я, право, не знала, что мне и делать. Вот она благодарность за то, что я не ругаюсь! Право, не стоит сдерживаться. Ведь вот Мария Дмитриевна ругала его каторжником, подлецом, колодником, и ей все сходило с рук[1]. Когда Федя воротился от Josel'я он подошел ко мне и спросил, отчего я такая пасмурная и продекламировал стихи..... {В подлиннике пропуск в две строки.} и сказал, что он не думал меня обидеть, когда сказал, что я неделикатна. - Что я нравственно деликатна, так это он должен сказать, что в таком смысле мне подобной не найдется, а что я неделикатна физически. Оказывается, что это происходит все оттого, что я его называю иногда дурачком, глупцом. Как это глупо из-за подобной глупости вдруг меня в чем обвинить. Мне вовсе не хотелось ссориться, потому я постаралась показать вид, что не сержусь. Потом Федя пошел на рулетку и просил меня молиться, чтоб он не проиграл. В 2 часа он пришел назад и сказал, что выиграл 30 гульденов. Я была этому очень рада, потому что это хоть немного увеличило наш капитал. Для того, чтобы ему не вздумалось идти опять на рулетку, я ему предложила идти гулять. Сначала он не соглашался, но потом мы пошли. Он вздумал мне показать у самого вокзала лимонное (или апельсинное) дерево, на котором находились лимоны, ярко блестевшие на солнце. Мне в первый раз приходится видеть лимоны на дереве. Отсюда мы отправились по Lichtenthaler Allee, много раз сидели на скамейках; мы проходили также мимо памятника Шиллеру. Какие это хитрые немцы! Ну, как им отстать от всех городов просвещенных, как не показать, что и они интересуются и уважают гения, вот они и придумали тоже поставить Шиллеру памятник. Но чтобы избежать излишних издержек, они решили сделать это экономически, то есть: лежал у них среди сада большой неотесанный камень, ни к чему не пригодный; перенести его на другое место было очень неудобно, уж очень тяжел, ну, а если лежит среди сада, так это только вид сада портит. Хитрые немцы сейчас же и догадались, какое им сделать употребление из этого камня. Не употребляя ни гроша на переработку камня, не отесав его нисколько, они вырезали несколько золоченых букв, но таких, которые обыкновенно ставятся на надгробных гробовых памятниках и сделали надпись: "Den unsterblichen Schiller Stadt Baden" {Бессмертному Шиллеру город Баден (нем.).}. Чтобы скрыть безобразие этого камня, они посадили вокруг него сирень, которая закрыла его с 3-х сторон, так что осталась на виду одна лишь часть, где была надпись. Это очень хитрая выдумка, которая только и может быть выдумана немцами. И похвально, и экономически, и камень не мешает глазу, одним словом, одним камнем убили 3-х зайцев. Как это мелко, право, меня это просто возмущает, вместо того, чтобы восхищать.

   Шли мы довольно долго и, наконец пришли к кабачку, который находится прямо у монастыря. Сели под каштанами, которые здесь ужасно как густо растут. К нам сейчас подошла девушка и принесла два полуштофа пива, за который взяла по 3 Kreuzer'а за каждый. Это ужасно как дешево. Мы решили выпить пива в воспоминание Дрездена, где мы каждый день пили его. Пиво оказалось хуже Дрезденского, какое-то горькое, но, должно быть, крепкое, потому что у меня после закружилась голова и затуманилось в глазах, - вот какая я нынче слабая. Наконец, в половине пятого пришли домой, сделав очень большую прогулку. Я решительно не знаю, годится ли мне так много ходить. Ну, все равно, может быть, это и полезно. Пообедали. Нам прислуживала Тереза, которая ни за какие блага в мире никак не могла понять с первого разу, что мы ей говорили, и нужно было очень много растолковывать, так что Федя почти вышел из себя. После обеда, в 7 часов, он пошел на рулетку, а я на почту, но здесь ничего не получила, а оттуда мне вздумалось идти в вокзал играть. Я думала, что сегодня были 2 рулетки, следовательно, будет совершенно незаметно, если я стану играть. Я даже нарочно на этот случай взяла с собой 3 талера. Придя туда, крадучись, вошла и сейчас же заметила Федю. Он стоял и, кажется, выигрывал. Я вошла в Другую залу, но в 2-х залах играли в 30-40, trente et quarante, а не в рулетку, так что мне не удалось. Я хотела было попробовать рискнуть поставить на одном же столе с Федей, но боялась, что он заметит, - потом, если у него будет неудача, то припишет, что это я причина неудачи, то есть мой несчастный приход. Я недолго оставалась в зале и поскорее пошла домой. Здесь читала книгу. Наконец, часов в 8 пришел Федя. Он сегодня опять выиграл, так что когда мы стали считать, то у нас оказалось 180 гульденов золотою монетою, 8 талеров, у меня 7 гульденов и у него еще на игру 19 двухгульдешников, то есть почти 240 гульденов. Это слишком хорошо, больше чем на 80 гульденов того, что нам прислали, хотя мы это время жили, отдали хозяйке и выкупили кольцо и одно пальто. Господи, как бы я была счастлива, если б все наши вещи были дома, - вот бы была для меня радость неописуемая, Федя хотел сейчас же опять идти на рулетку, но я его остановила и просила идти со мною гулять. Я знала, что он почти постоянно проигрывает, когда пойдет играть вечером, поэтому нужно было отвести его от игры. Мы гуляли по садику, а потом пошли в читальню. У читальни Федя хотел поворотить к вокзалу и очень обиделся, когда я ничего ему не говоря, повернула его руку к читальне. Это его как будто оскорбило, хотя решительно в этом ничего не было дурного, мне только хотелось, чтобы Федя не пошел в вокзал. В читальне было ужасно много народу, но библиотекарь был так любезен, что мне подвинул стул к столу. Тут читала какая-то русская девица, я уже вижу ее второй раз. Какие это русские! То они уж очень хорошо одеваются, так что их и не отличишь от иностранок, то одеваются из рук вон безобразно и безвкусно, как эта девица. Так все на ней было неуклюже, но, может быть, она бедная, так это понятно. Притом лицом очень гадкая и щурит непременно глаза. Я уверена, что у ней прекрасное зрение, но делает это она только из кокетства. Музыка была скверная; мы отправились домой, и здесь Тереза опять нас мучила тем, что не понимала ни слова. Федя начал выходить из терпенья, все время ворчал, ничем не был доволен. Я знала, что если он будет так продолжать, то я тоже стану горячиться и у нас выйдет ссора, поэтому я ушла спать, сказав, что у меня болит живот, но он сказал, что все это пустяки, а чтобы я лучше вышла и стала бы читать. Я вышла, но потом он так меня рассердил своею придирчивостью, что я назвала его капризником. Да и действительно стоило, - я решительно не знаю, чем он недоволен, чего ему хочется, что он так сердится и не знает, что ему и делать. Потом я заснула на его постели и в 11 часов перешла на свою постель. Все у нас было мирно, как вдруг Федя, придя в 2 часа прощаться, начал мне выговаривать, чтобы я не бранила его капризником, что он этого не позволит, что он этого не может допустить и пр., и пр. Я ему отвечала, что глупо сердиться на подобную глупость, что каждый бы засмеялся, если б услышал, что мы ссоримся из-за таких пустяков, и что если ему угодно, так пусть говорит сколько хочет разных замечаний, до которых мне решительно все равно. Федя принял это за обиду, так что мы расстались очень холодно. Это меня так расстроило, что я потом часа полтора не могла заснуть, сердце билось ужасно, да и живот болел. Федя слышал, что я ворочаюсь, что я не сплю, но у него не достало столько любви, чтобы спросить меня, что со мной, так что, действительно, если б со мной стало худо от того волнения, которое я испытывала, то я и тогда бы не решилась его беспокоить, коли ему решительно все равно до того, что со мной происходит. Это меня очень огорчило. Да и стоило приходить нарушать мир для того, чтобы сказать мне наставления, которых, как он уверен, я решительно не стану слушать. Что это за пустая мысль, что я нахожусь в его подчинении {Я по молодости лет очень стояла за свою независимость, не замечая, что Ф. М. вовсе не намерен ее нарушать {Примеч. А. Г. Достоевской).}, и что непременно стану так и поступать, как ему угодно. Пора бы оставить эту нелепую мысль!