27 февраля.
По городу ползут нехорошие, вредные слухи, будто мы отвергли акт признания и не хотим установления дипломатических отношений с Норвегией. Пока пресса молчит, но долго ли удержится от использования сенсации? Дело в том, что СССР через меня до сих пор не ответил на ноту норвежского правительства от 15 февраля, извещавшую нас о признании. Между тем политический представитель Норвегии в Москве Якхельн уже вручил Наркоминделу свою ноту о признании нас и соответственно с этим о назначении его поверенным в делах. Я же этого сделать не могу, пока над нами висит этот неурегулированный пункт о благоприятствовании.
Эгеде с тревогой сообщает, что норвежское правительство собирается вынести весь инцидент с нами на обсуждение стортинга. Чем больше я настаиваю на перередактировании принятой и подписанной редакции (нечто здесь небывалое), тем больше кабинет приходит к мысли, что мы, добившись признания, не хотим выполнять уже договоренных с нами условий. Мишеле меня не принимает, направляет к Эсмарку, и рассказывают, что Хамбро и его братья-консерваторы ликуют и издеваются над Мишеле, что мадам Коллонтай его провела за нос, — от большевиков другого и ждать было нечего.
На мои длинные телеграммы Литвинову, Чичерину и Красину просто не получаю ответа. Директива не отменена: изъять "благоприятствование". Но как?
Жизнь приостановилась, все вертится вокруг той же формулировки. Тяжело.
Свободное копирование
