23 февраля.
Как это со мной всегда бывает, мучилась эти дни, вынашивала всякие проекты и вдруг сегодня сразу пришла к решению: пойду к Мишеле и сама себя дезавуирую — "все это моя ошибка". Надо найти выход, и затем я после "дезавуации" не останусь в Норвегии. Все ясно.
Эгеде в ужасе. Боди одобрил. Несмотря на все наши разъяснения Наркоминделу, даже на мою ссылку, что в письме в ноябре НКИД сам говорил о торговом договоре "на основе благоприятствования", Литвинов повторяет свое требование изъятия из текста декларации слова "благоприятствование".
Мишеле принял меня необычайно приветливо, вся Норвегия довольна этим актом, даже поговаривают, что нашим признанием хёйре укрепили положение своего министерства. Это я почувствовала при поздравлении меня Мовинкелем. На любезные излияния Мишеле я оставалась "накрахмаленной". Он насторожился.
— Так и так, господин министр, я пришла к вам с неприятным делом.
Он долго не понимал, чего же я хочу, и глаза его беспомощно мигали за пенсне.
— Значит, ваше правительство берет назад все свои обещания Норвегии, о которых мы договорились до признания? Неслыханное дело!
Я поспешила разубедить его, что мы не берем назад ни одного пункта, под которым подписались, что вопрос идет только о редакции. Мое правительство считает неудачной формулировку о "благоприятствовании". Оно с ней несогласно и требует иной редакции. Это моя ошибка, что формулировка неудачная. Я понимаю, что ставлю кабинет в очень затруднительное положение и потому, как только мы уладим с вами это дело и внесем необходимые изменения в текст декларации, я сочту своим долгом покинуть свой пост.
Мишеле совсем заволновался.
— Я ничего не понимаю. Отозвать вас после такой удачно проведенной акции? В Норвегии все удовлетворены, и вы стали так популярны. Мы вас просто не отпустим.
— Меня и не отзывают, но так как из-за моей неправильной формулировки пункта я поставила норвежское правительство в такое неприятное положение, я считаю долгом...
Мишеле меня перебил:
— Но вы же не частное лицо, мадам Коллонтай. вы представитель государства. Если даже ваша формулировка не удовлетворяет ваше правительство, ваша подпись остается в силе. Нет, за этим то-то кроется, чего мой ум отказывается понять.
И Мишеле с нервное поспешностью вызвал Эсмарка по телефону. Я уже спокойнее и более четко повторила Эсмарку требование моего правительства: изменение редакции пункта о торговом договоре. Эсмарк, выслушав меня внимательно, спросил:
— Вы требуете изъятия слов "переговоры на принципе благоприятствования"? Но в международном праве нет других принципов, не хотите же вы предложить нам основу преференций?
Мишеле с иронией его перебил: "Может быть, у советского правительства придуман новый принцип для торговых договоров?" И уже с явным раздражением Мишеле прибавил: "Я думаю просто, что советское правительство не хочет давать нам навигационного соглашения, о чем так хлопочут либералы. И поделом им остаться в дураках". Мишеле расхохотался.
Эсмарк поспешил вмешаться: "Вопрос о торговом договоре согласован и после признания начнутся переговоры, не так ли, мадам Коллонтай?". Я подтвердила. "Навигационный же договор, — продолжал Эсмарк, — является неотъемлемой частью торгового договора, в чем же дело, мадам Коллонтай?".
Перередактировать пункт о благоприятствовании. Но это новая декларация. Для Норвегии это абсолютно неприемлемо. Даже перередактирование исключено. Это все равно, что новый акт признания. Король одобрил. Стортинг принял меморандум правительства. Нация оповещена и одобрила действие правительства. Тупик.
Мишеле и Эсмарк разговаривают между собою вполголоса и заявляют мне, что не видят выхода. Мишеле снова возвращается к вопросу о моем возможном уходе. Эсмарк напряженно думает. Но у всех странно раздраженное настроение. Положение получилось отвратительное. Отвратительные часы в том же кабинете, где еще так недавно мы радостно подписали акт признания СССР. Несмотря на явное раздражение, Мишеле и Эсмарк любезно обещают поискать выход из создавшегося неприятного положения.
Я ушла.
Свободное копирование
